20

Я подлетаю и валюсь с кресла на пол, когда мне в мозг врывается тяжеленный гитарный риф. Больно бьюсь локтем о край стола, и только с третьей попытки мне удается сорвать с головы наушники.

— Ты адекватный вообще?!! — тру уши, на всякий случай проверяя, не лопнули ли у меня барабанные перепонки и не пошла ли кровь.

Кажется, я нафиг оглохла! Надо же додуматься надеть на спящего человека наушники и врубить тяжеленный рок на полную!

Он реально псих!

— Ты какого хрена разлеглась, существо? — Вяземский стоит, сложив руки на груди, возвышается надо мной, как скала. — Я тебе платить за уютный сон в моём кресле должен?

— Я вообще-то… — осекаюсь, когда ещё сонный мозг цепляется за слово «платить».

В смысле? Он будет мне платить за работу? Или сон на коврике у ног хозяина и пайка — это и есть по его мнению оплата труда, за которую я по струнке должна стоять двадцать четыре на семь?

— Ты будешь мне платить? — переспрашиваю, поднимаясь с пола.

Он поднимает одну бровь, глядя с иронией, как будто я сморозила дикую тупость.

— А ты привыкла работать бесплатно, убогая? Так себе тактика.

— Эм… — блин! Нет-нет, я только за, чтобы мне платили, деньги мне очень нужны. Но я бы предпочла, конечно, работать не в доме мафиози и не спать на полу, как собака. — Нет. В смысле… Ну ты похитил меня, поэтому я подумала… Ну вроде как в рабстве, получается.

Вяземский закатывает глаза, будто дико устал от меня, и идёт к шкафу, на ходу стаскивая через голову толстовку.

— Конечно, ты у меня в рабстве, существо. Верно поняла, умница. Но трусы и носки же тебе нужно на что-то покупать и всякое такое. Так что на мелкие расходы будешь получать, если будешь хорошо работать. Тыщ двадцать в неделю с тебя хватит.

— Буду, — киваю быстро. От услышанной суммы сон как рукой сняло. Хм, а может всё не так плохо? Работать я умею, тут кормят, платят. Осталось утрясти самое важное. — Но только…

Так, надо сделать вдох-выдох и хотя бы попытаться договориться. Вяземский, конечно, полный мудак, но раз уж так всё сложилось, надо выбить для себя самые удобные условия.

Ну да, я меркантильная, что поделать. Когда всю жизнь живёшь впроголодь, то будешь такой.

И я решаю быть покладистой и послушной и даже назвать ублюдка по имени. Авось он нарцисс и растечётся лужицей, услышав заветные сочетания звуков.

— Только? — поворачивается и окидывает меня насмешливым взглядом, криво усмехнувшись. — Ты что, убогая, условия мне ставить тут собралась?

— Нет-нет, — спешно мотаю головой. — Просто… Слушай, Кирилл, мне ведь учиться надо, понимаешь? Если я буду работать на тебя, то буду пропускать университет и меня отчислят.

Затаиваю дыхание в ожидании ответа.

— И? — пожимает плечами равнодушно и бросает мне в руки свою толстовку.

— Ну… — пытаюсь говорить спокойно, чтобы в голосе звучала логика, а не паника. — Для меня это важно, понимаешь?

На автомате складываю его толстовку и кладу на стул. Жду ответа, затаив дыхание, пока Вяземский что-то ищет в шкафу. Кажется, ещё мгновение и моя новая тактика покладистой зверушки, виляющей хвостом, разлетится на кусочки и я снова начну орать на него матом.

— Меня мало волнует, что для тебя важно, существо, — мои глаза округляются, когда он расстёгивает штаны и сбрасывает их на пол.

— Ну пожалуйста, — сжимаю зубы до скрипа, сдерживая свою внутреннюю фурию. — Я буду работать на тебя очень старательно. И кошку твою будут холить и лелеять. Обещаю.

А потом я отворачиваюсь, потому что Вяземский преспокойно поддевает резинку своих трусов.

Чёрт. Он что совсем без берегов?

Слышу, как хлопает дверь ванной, а через мгновение раздаётся шуршание воды.

Вздохнув, я подбираю с пола его джинсы и тоже аккуратно складываю и вешаю на спинку стула.

Если он не отпустит меня на учёбу, меня отчислят. И это огромная проблема. Нельзя этого допустить. Нужно ещё раз попытаться убедить Вяземского, что я готова хорошо работать, только бы он не запирал меня и позволил ездить в университет.

Я чётко понимаю, что мне придётся с ним договариваться. Другого выхода у меня нет.

Сбежать?

Не выйдет. Я это понимаю.

Да и если получится, он ведь найдёт меня и тогда точно за ногу на цепь посадит.

Когда-нибудь ему это надоест и он меня отпустит, но какой ущерб я понесу за это время — вопрос. А значит, его нужно минимизировать.

Через пять минут Вяземский возвращается из душа. Конечно же, голый.

Я снова отворачиваюсь, пытаюсь игнорировать возникшее в спине какое-то излишнее напряжение. Я никогда не видела голого парня, и, хоть меня смутить в целом непросто, вот такой метод работает. И Вяземский им вполне себе пользуется.

— Если что, я не стесняюсь, существо, — слышу смешок. Он будто мысли мои прочитал. — Можешь рассматривать открыто.

Не отвечаю. Пусть провоцирует, я скала, меня не пронять.

И только потом до меня доходит, что напротив нас зеркало. Отвернуться-то я отвернулась, но напротив огромное зеркало, где всё прекрасно видно. И хорошо, что когда я это понимаю, на Вяземском уже надеты хотя бы штаны.

А ещё он, абсолютно не парясь, набирает код на цифровой панели небольшого сейфа, что стоит у него в шкафу, достаёт оттуда пистолет и засовывает за ремень брюк.

У меня же мороз по коже от того, как спокойно и привычно он обращается с оружием. И желание перечить ему как-то сразу бледнеет.

Вяземский выдёргивает из шкафа футболку и натягивает её, прикрывает торчащий из-за пояса ствол, а потом направляется к двери.

— Хорошо, — вздрагиваю, когда на плечо мне опускается его влажное полотенце. — Но если будешь косячить — до свидания, универ. Послушно себя ведёшь — учишься. Будешь выёбываться — отчислят. Усекла?

Я киваю, не решаясь вымолвить ни слова. Потому что мои мысли сейчас сконцентрированы на пушке у него за поясом брюк.

Вяземский выходит, а я наконец хоть немного выдыхаю.

Ладно, что ж. Надо попытаться смотреть на это иначе: теперь у меня есть вкусная еда, шикарно оплачиваемая работа и возможность учиться. Из минусов — сон на полу в углу и придурок с пушкой, возомнивший себя моим хозяином.

Придётся как-то справляться. Мне не впервой.