21

Вечером, пока я выгуливала во дворе рысь, в углу комнаты Вяземского появился матрас и даже подушка с одеялом.

Ух ты. Апгрейд.

То есть, всё равно спать мне велено на полу. Как собаке. Только теперь собаке выдали лежанку.

Щедро. Просто распирает от великодушия. Аж слеза наворачивается.

Но сил возмущаться уже нет. После дня, полного уборки, мытья окон, полировки мебели, натирания полов и сражения с кошкой на тему «моем лапы, и не кусаемся за запястье», я чувствую себя выжатой тряпкой. Просто падаю на этот матрас, укрываюсь одеялом, утыкаюсь в подушку и сразу проваливаюсь в полудрёму.

Где-то на границе сна и реальности чувствую, как рядом кто-то опускается. Вздрогнуть не успеваю. Просто приоткрываю глаза — рядом, почти вплотную, устраивается Рита.

— Какая честь, — бормочу сонно, но внезапно не ощущаю напряжения внутри. Только тяну руку и зарываю пальцы в густую, тёплую шерсть.

Рита издаёт глухое «мррф», как будто предупреждает: «без глупостей».

И всё.

Темнота забирает меня мгновенно. Я даже не слышу, когда приходит Вяземский. Если, конечно, он вообще приходит ночевать в свою комнату.

Просыпаюсь до рассвета. Часы на смартфоне показывают без пятнадцати шесть. Комната ещё в полумраке, на улице только-только сереет, но я знаю, что если не поднимусь сейчас, в университет не попаду вообще. Да и в принципе, вставать на рассвете мне не привыкать. Раньше перед школой надо было и кур покормить, и у пса в вольере убрать, а летом на полив в четыре утра мать поднимала. Сама, правда, шла досыпать, ещё толком не проспавшись от вечерней попойки, а нас с Лерой выгоняла.

К моему удивлению обнаруживаю, что в комнате я по-прежнему одна.

Хотя нет, не по-прежнему. Кровать Вяземского расстелена, значит, в комнате он всё же ночевал, просто ушёл.

Прислушиваюсь к звукам из ванной — тихо. Полосы света из-под двери не видать. Значит, в ванной его тоже нет.

Про университет мы вчера всё решили, так что лишний раз пересекаться и не нужно мне с ним. А нужно поторопиться — убраться в его комнате, выгулять кошку и добраться до университета. А первая пара, между прочим, в девять часов начинается. И знать бы ещё, где именно я нахожусь и как отсюда добираться до университета. По моим прикидкам, ехали мы минут сорок. И, судя по всему, дом Вяземских за городом, а значит, мне нужно найти автобусную остановку где-то.

Убираюсь в комнате по-быстрому. Заправляю постель Вяземского, старательно игнорируя запах его парфюма от подушек, пока взбиваю и перекладываю их. Распахиваю форточки и треплю кошку по щеке, уговаривая подняться и пойти на выгул со мной. Она, конечно, высказывает недовольство, но потом начинает урчать, как трактор, щурится, вытягивая шею — намекает, что сначала не помешало бы её ублажить.

— Ну ты коза такая, — закатываю глаза, но хорошенько чешу рыси мохнатый подбородок ногтями. — Пойдём уже, мне нельзя опаздывать.

Мягко похлопываю её по заднице, и она всё же встаёт и плетётся к двери. Я накидываю свою толстовку и иду с кошкой на задний двор, где мне было показано её выгуливать. Рита, к счастью, справляется быстро, и уже в половину седьмого я успеваю вымыть ей лапы, потрепать загривок по настойчивому требованию и убежать в душ самой. Да-да, снова в тот же — хозяйский. Уже не краснею, не замираю. Просто захожу, включаю воду, моюсь. И даже не кошачьим шампунем. Уже по-военному чётко. Волосы в хвост, лицо в порядок. Но стойкой с держателем туалетной бумаги я ручку двери всё же подпираю. Так мне спокойнее.

На завтрак я не останусь, конечно. Жаль пропускать, но на пары успеть важнее, там что-то себе и куплю в университетской столовой.

Спускаюсь вниз. Решаю зайти на кухню хотя бы воды выпить. У плиты уже хозяйничает повариха. Венчики, тесто, сковороды. Пахнет сырниками и ванилью. Что-то парит в кастрюле, бульон наверное — пахнет куриным мясом.

— Ты чего так рано? — кивает на меня, не останавливая замес.

— Учёба, — отвечаю, подходя к шкафу, чтобы найти стакан. — В город как-то надо попасть.

— А завтрак?

— Да некогда, первая пара в девять.

— Ой, ну что же ты голодная, деточка, пойдёшь! Садись давай, сейчас быстренько накормим тебя, — властно показывает мне пальцем в сторону стола.

— А эта… — пытаюсь вспомнить, как зовут командиршу-управляющую, — которая тут главная среди персонала, не будет ругаться, что не по регламенту?

— Ой! — отмахивается повариха, которую, кстати, я вспоминаю, как зовут — Татьяна Павловна! — Галина Натановна и сама частенько в кухню без регламента, знаешь ли, заглядывает. Особенно вечером. И даже не совсем в холодильник.

Ну я так-то и не против поесть. Мне кажется, я вообще всегда не против поесть. Куска лишнего в моей жизни пока не было, так что…

Она кормит меня. Даёт горячий чай и тарелку каши с изюмом и орехами, пару сырников. Я ем молча, почти рыдая от кайфа. Не потому что вкусно (хотя, чёрт возьми, вкусно), а потому что кто-то проявил хоть каплю нормальности. И участия. Вот просто так, без выгоды и ответных требований.

— А остановка где? — спрашиваю, когда отставляю пустую кружку.

— Пешком далековато, и просто так тебя не выпустят. — Татьяна Павловна качает головой. — Надо, чтобы кто-то из хозяев разрешил. Без распоряжения никто ворота не откроет.

Внутри всё оседает.

Конечно. Как же иначе.

Благодарю её и выхожу из кухни. Значит, найти Вяземского всё же придётся. И было бы хорошо не натолкнуться в процессе на его пришибленную сестрицу.

Поднимаюсь снова наверх — Вяземского в комнате нет. Подумываю взять с собой Риту, чтобы не одной бродить по дому в поисках, но она, кажется, спит, а уговаривать её времени у меня нет.

Иду искать Вяземского. Дом у них огромный. Слишком. Просторный, белый, с глянцевыми полами и гулким эхом. Захожу в один зал — рояль, картины, книжные стеллажи. В другой — бильярд, мини-бар, какой-то кинотеатр, похоже. На стенах — чёрно-белые фото в рамках, странно абстрактные. Всё дорого.

Я начинаю нервничать. Уже почти семь тридцать. Я не просто не успею, я даже к концу пары в лучшем случае только до города доберусь. А ещё в общагу забежать нужно за конспектами.

Где он там шарится?

Прохожу мимо одной из стеклянных панорамных стен и замираю.

Он там. Снаружи. За стеклом. На заднем дворе, в тренировочной зоне.

Вяземский без футболки. В спортивных штанах. Качает корпус на турнике, мощные мышцы перекатываются под кожей, спина блестит от пота, волосы взъерошены. Татуировки словно живут на нём, будто созвездия и символы двигаются при каждом напряжении мышц.

Я зависаю. Честно. Просто стою и смотрю. Как будто заклинило. Он как картина, только не нарисованная, а вырезанная ножом. Страшная, сильная и… красивая. Бесит.

— Эй, — говорю, открывая стеклянную дверь. — Мне нужно в универ.

Он резко срывается с перекладины и поворачивается. Смотрит зло, поджав губы.

— Счёт сбила, убогая, — бросает, вытирая шею полотенцем.

— Сорри, но мне надо ехать. Я и так уже на первую пару не успеваю. Я всё сделала, что должна была. Кошка твоя спит довольная после выгула и мытья лап.

Он раздражён. Очень. Я это чувствую кожей буквально.

Вяземский молчит секунду, хмурится. Потом кидает в меня свою красную толстовку, снятую с перекладины турника.

— В прачку. Через девять минут у ворот.

— Девять? — повторяю, морщась. — Почему девять?

— Потому что я так сказал, — бросает и отворачивается, возвращаясь к турнику.

Вот же педант. У него, наверное, даже обед ровно в 13:13. А сон в 23.51.

Но я молча беру толстовку и бегу. В голове пульсирует: «Успей. Успей. Успей.»

Сдаю толстовку. Возвращаюсь. Хватаю рюкзак и спешу спуститься к воротам. И — о, чудо — охрана отходит в сторону, отворяя калитку.

За воротами стоит его машина. Мотор тихо гудит. Наверное, он тоже на учёбу собрался.

Я осматриваюсь. В какую сторону тут вообще город? Где остановка? Вправо или влево?

Аж подскакиваю на месте, когда неожиданно раздаётся сигнал. Оборачиваюсь и вижу, что Вяземский уже за рулём, и он весьма недоволен, но это привычное его выражение, похоже.

— Долго ждать, существо? — кривится. — На заднее. Быстро.

Оу!

Вау.

Но… я бы лучше на автобусе. Спасибо, с Вяземским я уже имела честь в машине ездить. И если бесконечные унижения я ещё могу попытаться проигнорировать, то страх за собственную жизнь, когда он давит педаль в пол как сумасшедший — ну такое себе.

— Считаю до трёх — и ты побежишь за машиной.

Да блин.

Время поджимает.

Делать нечего, я сжимаю зубы и ныряю на заднее сиденье тачки Вяземского.