23

Когда мы возвращаемся в особняк, я вываливаюсь из машины будто солдат с поля боя. Устала, голова гудит от тревожных мыслей, особенно после этой сцены с Мией. Но виду не подаю. Это тут прям жизненно важно: держать лицо.

Кирилл не говорит ни слова. Просто кивает на вход, и я понимаю — всё, свободы больше нет.

Управляющая встречает меня уже у лестницы, как будто караулила.

— Пройдёшь на кухню. Посуду в малой столовой перебрать. Потом на подносы разложишь закуски, отнесёшь в зал. Уложишься за час.

Я молча киваю. Приказ есть приказ. Мне не хочется вникать. Хочется спрятаться где-нибудь, натянуть на голову одеяло и выдохнуть. Но не тут-то было.

В малой столовой мою высокие стеклянные стаканы, которые дрожат в моих пальцах, и боюсь даже представить, сколько они стоят. Уверена, их из моей обещанной зарплаты обязательно вычтут, если я разобью.

Закуски, бутерброды с ветчиной, тарталетки с икрой, морепродукты — роскошь даже не в праздники. Я не пробую ни крошки. Просто собираю, не думая.

Вечером весь персонал отпускают. Всех, кроме меня, конечно же. Я ведь не только персональная горничная Кирилла, мать его, Викторовича, я ещё и его персональная собачонка.

Я стою у лестницы, когда управляющая кивает на второй этаж.

— Ты остаёшься. — Угу, а то я не в курсе. — Поднимись в комнату. Не выходи. Это приказ Кирилла Викторовича.

Собираюсь ответить, но она уже уходит. Окей.

Поднимаюсь и выдыхаю с облегчением, обнаруживая, что Вяземского в комнате нет. Рита же сидит на широком подоконнике и фыркает, едва завидев меня. И не понять, это приветствие или что-то типа раздражённого “опять ты, Боже мой”.

Рысь смотрит на улицу настороженно. Вытягивается, уши домиком делает. Я тоже выглядываю. На подъездной дорожке выстраиваются машины. Дорогие тачки гостей Вяземского.

Из какой-то басит музыка, а у подъезжающей из люка на крыше вообще две девушки выглядывают. Ну точнее они просто сидят на крыше, а ноги в люк спустили.

Кажется, сегодня в этом доме будет полный хаос. Наверное, как в фильмах про богатую молодёжь. Сама-то я на вечеринках и не бывала. Ну если не считать те пару раз, когда Лера меня зачем-то с собой тащила в свою компанию на вонючую прокуренную дачу, где парни пили самогон, а девушки дешёвое вино из пакета. И ещё на выпускной свой, но там вообще ужас был. В нашей сельской школе было десять выпускников, гуляли выпускной мы на речке, и ближе к двум ночи это всё превратилось в бесконечные звуки блевания и дебильное хихиканье.

Мне некогда тусоваться было. Надо было готовиться к поступлению. Я пахала ещё класса с восьмого, когда осознала, что могу вырваться из этой клоаки, но надо постараться.

Но, признаться, и вечеринка Вяземского меня не сильно интересует. Моя задача всё та же — учёба. Поэтому я чешу за ухом Риту, а потом достаю свои конспекты и усаживаюсь за стол Вяземского готовиться к завтрашним парам. Занятия завтра у меня с одиннадцати, но с утра мне будет некогда заниматься, так что нужно всё успеть сделать сейчас.

Концентрироваться трудно. Я устала, и сцена с Майей никак не выходит из головы. На мои звонки она не отвечает, сообщения остаются непрочитанными. Уже бы в пору начать паниковать, но дело в том, что я не знаю ни адреса Майи, ни номера её бабушки. Остаётся только ждать.

Я решаю, что если завтра она не выйдет на связь и не появится в университете, то пойду в полицию. Меня скорее всего засмеют и выгонят, но я обязана попробовать. Хоть что-то сделать.

Снизу начинает доноситься музыка, какие-то крики, взрывы хохота. Я стараюсь не обращать внимания, пытаюсь вникать в конспект. Но часа через полтора чувствую, что жутко устала и меня начинает клонить в сон. Но мне ещё нужно подготовиться к устному ответу по маркетингу, и я решаю принять душ, чтобы прогнать сонливость.

Душ принимаю быстро. Из формы переодеваюсь в свой спортивный костюм и возвращаюсь в комнату, но обнаруживаю, что кошки в спальне нет.

— Рита? — зову, пытаясь не паниковать. — Рита, мать твою…

Внутри поднимается холод. Если с ней что-то случится — мне не жить. Вяземский ведь чётко сказал мне следить за ней постоянно и вечером не выпускать. Или вдруг она кого-нибудь из его пьяных дружков сожрёт. Ну или как минимум покусает, есть-то, может, и побрезгует.

Я заглядываю во все уголки комнаты, всё ещё надеясь, что Рита где-то тут. Но нет, её нет в комнате. И дверь приоткрыта…

Эта зараза умеет открывать, нажав на ручку, а я забыла запереть на замок, балда.

Выбегаю из комнаты, босиком, волосы мокрые. Оббегаю коридор, заглядываю в другие помещения. Ноль.

Потом слышу музыку. Снизу.

Подкрадываюсь ближе. Из-за угла вижу зал, он подсвечен мягким светом. И да… Там вечеринка.

Парни, девушки, сигаретный дым, бутылки. Кто-то смеётся слишком громко. Кто-то почти не держится на ногах. Вяземского с первого взгляда не обнаруживаю, но мало ли, отошёл куда-то с кем-то…

Я прикусываю губу. Это не просто вечеринка. Это какое-то блядское сборище мажоров. То, куда лучше никогда не попадать.

Но меня это мало интересует, а отличие от того, куда запропастилась рысь.

Я уже хочу уйти, когда вижу Германа.

Он отходит в сторону, к боковому выходу. Один.

И тогда меня будто кто-то подкидывает изнутри. Я не думаю. Я просто иду. Нет — несусь.

— Где Майя?! — кричу, хватаю его за плечо, разворачиваю. — Что ты с ней сделал, ублюдок?!

Он дергается, чуть не роняя бокал. Поворачивается ко мне и прищуривается, пытаясь вызвать в своём нетрезвом тупом мозге соответствие.

— Ты кто вообще такая? — хмурится, но буквально через мгновение его рожа приобретает насмешливое гадкое выражение. — А-а-а, официанточка… Привет, малыш. Да ты не ссы, твоей подружке всё нравится. Куколка быстро учится, но оно и понятно — у неё охуенный учитель.

— Я спрашиваю, где она! — почти кричу. — Ты посадил её в машину и… — горло сжимается. — Где она?!

Герман уже хмурится. Руку мою сбрасывает резко, с нажимом.

— Ты охуела? Попустись.

— Сам попустись, утырок, — обеими руками толкаю его в плечо. Он хоть и двухметровый шкаф, а от моего тычка прилично пошатывается, но водянисто-голубые глаза тут же сатанеют.

— Спокойно, псина. Не твоё собачье дело.

— Урод! — вскидываюсь, замахиваясь кулаком. Но он быстрее — хватает за запястье и выкручивает.

— Ещё раз тронешь — и…

Сначала я слышу визжание какой-то девушки, а потом… сзади раздаётся утробное рычание и шипение.

Всё происходит словно в замедленной съёмке. Я вижу, как лицо Германа в секунду бледнеет, он отпускает меня и отшатывается, а рядом со мной пролетает мощное кошачье тело.

Рита прыгает придурку на плечи, а тот, не удержавшись на ногах, валится назад вместе с рысью.

Музыка тут же глохнет, а сзади раздаётся резкое:

— Рита, фу! — это Вяземский.

Рысь замирает, но её лапы всё ещё стоят на плечах поваленного Германа, она скалит зубы и протяжно то ли воет, то ли шипит. Смотрит сверху на мудака так, будто только и ждёт приказа порвать ему глотку.

— Я сказал фу! Назад!

Рита, издав странный звук пятится, отпуская свою жертву, прижимает уши и подходит ко мне.

Вяземский подходит ближе. Он не суетится и не спешит особо, а Герман тем временем, шатаясь, встаёт.

— Убери своих чёртовых диких кошек, — хрипло говорит Вяземскому, отряхиваясь. На нём ни царапины, но видно, что придурок едва ли не наложил в штаны. Но если по чести, то любой бы струхнул — Рита не милая киса. Это взрослая крупная рысь, весом килограммов под тридцать. Как большая собака. — Что одна бешеная, что вторая!

Вяземский поджимает губы, а потом поворачивается ко мне, и от его взгляда, не буду врать, у меня в животе холодно становится.

— В спальню, — говорит резко. — Живо.