24

Вяземский дёргает меня за локоть так резко, что я чуть не теряю равновесие. Шиплю от боли, когда его пальцы сдавливают мой локоть, как клещи. Он оттаскивает меня от Германа, почти волоком.

Я едва поспеваю за ним, когда он буквально за шкирку втаскивает меня обратно в свою комнату и с силой захлопывает за нами дверь. Рита забивается в угол и оттуда лишь глазами сверкает.

— Отпусти меня! Больно! — шиплю на Вяземского, выдёргивая локоть.

— Я сказал тебе сидеть в спальне, — он говорит негромко, но я нутром чувствую, как его голос вибрирует гневом. Признаться, даже тогда под лестницей, когда я сбросила на него стремянку и ведро с грязной водой, он не выглядел таким разъярённым.

— Где Майя?! — кричу я, и голос срывается. — Он её забрал! Ты позволил ему! Что с ней?! Что этот подонок сделал с ней?

— А ты на минуту представь, существо, что то, где она, её устраивает, м? — прищуривается. — Или думаешь, она просто так к Герману в машину села?

— Я тоже к тебе села. Но не по своему желанию! Вы, долбанные короли жизни, правда думаете, что вам это никогда не аукнется?! — выплёвываю ему слова в лицо, чувствуя, как меня пробирает дрожью. Эмоции рвутся, и этот поток остановить уже невозможно.

— Я смотрю, ты борзая стала…

— И что ты сделаешь?

Чёрт.

Это уже становится слишком опасно. Мне стоить прикусить язык, пока… кто знает, до чего может дойти. И мне никто не поможет. Тут только он и я. И толпа таких же мудаков внизу, которым только дай волю позабавиться.

— Заткнись, — хрипло бросает он. — Просто… лучше заткнись.

Вяземский смотрит на меня несколько долгих секунд, а потом разворачивается и уходит, хлопнув дверью.

Придурок!

При-ду-рок!!!

Я остаюсь в комнате одна. Хотя нет, не совсем.

Рита медленно подходит ко мне. Я опускаюсь на колени, прижимаюсь лбом к её голове, вжимаюсь пальцами в густую шерсть. Тело дрожит. Сердце бьётся будто не в грудной клетке, а где-то в горле.

— Спасибо тебе, девочка, — шепчу. — Ты… ты первая, кто за меня… кто вообще в этой жизни за меня заступился.

Дальше не могу говорить. Слова комком в горле встают. Горячие слёзы катятся по щекам. Я плачу так редко, почти никогда. Но сейчас внезапно прорывает. Я всхлипываю и закрываю глаза, прижавшись к рыси. Она дышит ровно, тихо, и даже не уходит, не отстраняется. Просто… остаётся рядом.

Так и засыпаю. В слезах. С клубком эмоции в груди. В обнимку с огромной кошкой, согревающей меня своим кошачьим дыханием. Просто забываюсь, проваливаясь в темноту.

Просыпаюсь от того, что кто-то встряхивает меня за плечо.

— Подъём, существо.

Открываю, а точнее с большим трудом продираю глаза. Вяземский стоит надо мной, нависнув. На нём только спортивные штаны, которые было бы неплохо посадить на подтяжки, как у советских детсадовцев, а то того и гляди, упадут вообще. Босой, пахнет гелем для душа. Глаза злые. Холодные.

Я ошалело перевожу глаза на окно — за ним ещё полнейшая серость, вот-вот светать начнёт. Прищурив один глаз для чёткости, смотрю на экран смартфона. Пять утра.

Пять, мать его, утра.

— Ты совсем, что ли? — голос хрипит после вчерашних слёз. — Пять утра.

— И что? Раз ты у нас такая активная, в драки бросаешься, будешь ходить со мной на тренировки. Посмотрим, сколько в тебе боевого духа.

— Чего? — я едва успеваю понять, чего он вообще хочет от меня, как Вяземский подхватывает моё покрывало и резко дёгает, да так, что я съезжаю с матраса на пол, потому что была завёрнута в него, как в кокон, и больно бьюсь локтем о пол. Он же уже разворачивается и идёт к двери.

— Две минуты. Не успеешь — за ногу по ступенькам потащу. Рита, ты тоже. Вперёд.

И выходит.

Рысь, бросив на меня короткий взгляд, тоже плетётся к двери.

Твою ж…

Две минуты…

Где-то секунд тридцать я ненавижу Вяземского и возмущаюсь про себя, а потом, как ошпаренная, бросаюсь в ванную, натягиваю худи, кеды — первое, что под руку попадается. Волосы просто стягиваю в пучок, даже не глядя в зеркало.

На улице холодно. И серо. Но небо уже посветлело.

Вяземский стоит на дорожке, разминает плечи. Спина мощная, мышцы перекатываются под кожей. Я замираю, ругая себя за то, что пялюсь на ублюдка. А потом бегу к нему.

— Бег. Десять кругов. Потом пресс. Потом отжимания. Потом снова круги.

— Это… наказание? — хриплю, и он поворачивается ко мне с той ленивой ухмылкой, от которой меня бросает в жар.

— Это тренировка. Привыкай, существо.

— Я не хочу. Мне это вообще нахрен не нужно.

— Теперь нужно. Потому что мне интересно, на что ты способна.

— Думаешь, мне не насрать, что тебе там интересно?

— Одиннадцать.

— Да блин!

— Двенадцать.

Да р-р-р!

Ненавижу тебя, ублюдок.

Начинаю медленно бежать, Рита плетётся за мной. Капец, как рысь могла выбрать себе такого долбанутого хозяина? Она ведь явно живёт у него по доброй воле. Это ведь дикий зверь, её так просто, как меня, не заставить.

Продолжаю бежать. Падаю. Поднимаюсь. Кроссовки вязнут в гравии. Волосы прилипают к вискам, когда становится жарко, и я скидываю капюшон. Дыхание сбивается уже на пятом круге.

Он рядом. Следит. Иногда командует. Иногда поправляет.

И в этом есть… что-то странное. Прям весьма так.

Я задыхаюсь, но продолжаю. Потому что не хочу, чтобы он видел слабость. Внезапно осознаю, что не хочу дарить ему этого удовольствия. Он ведь этого и добивается! Чтобы я признала поражение. Чтобы сдалась и взмолилась пощадить.

А кукиш тебе, пиздюк мафиозный. Я тебе не сахарная девочка.

— Шевели батонами, существо, — говорит прищурившись. — Дохлая ты какая-то.

— Сам ты дохлый, — рычу сквозь зубы, прибавляя ходу.

Придурок реально решил мне тренировку устроить. После бега он заставляет меня отжиматься, делать пресс, висеть на турнике. О том, что я ещё и подтянуться раз двадцать могу, я решаю умолчать. Нефиг ему всё знать, не слезет ведь, тренер недоделанный.

— Очень неплохо, существо, — кивает, когда мне хочется закатиться по лавочку и остаться там хотя бы на сутки, чтобы поскулить от усталости. А время, между прочим, шесть утра только. — В следующий раз попробуем бокс и стрельбу из лука.

Бокс? Серьёзно?

— Ты переоцениваешь мои способности, кукловод, — “долбанный” я решаю произнести про себя.

— О нет, я раскрываю твой потенциал, существо, — сочится иронией в ответ. — А сейчас приводи себя в порядок и приберись в гостиной после вечеринки.

Конечно, мой господин, блть.

Он сваливает, уводя рысь с собой, а я ложусь на лавочку, упираясь лбом в неё и пытаясь перевести дыхание. Но мою усталость скрашивает капнувшая на студенческую карту недельная зарплата. При наличии увеличившегося на двадцать тысяч рублей баланса даже настроение немного улучшается, хотя Вяземского я по прежнему дико ненавижу.