26

Я смотрю на неё, она — на меня.

У девушки в глазах шок. У меня, судя по всему, тоже, потому что я даже моргнуть не могу.

— Какого хера ты орёшь? — на локтях поднимается сонный Вяземский.

— У тебя тут на полу девушка! И… блядь, тут пума! Пума и левая баба в твоей комнате!

— Это рысь, — совершенно синхронно говорим с Вяземским, который, скривившись, падает снова головой на подушку.

— И это как-то меняет дело? — истерично пищит девчонка, и меня она начинает раздражать так же, кажется, как и самого Вяземского. Одна только Рита взирает на всё это с полным безразличием. Могла бы, наверное, саркастично бровь подняла.

— Существо, я про тебя забыл, — говорит устало. Это что, мать его, извинение такое?

— Существо?! — у девчонки, кажется, сейчас случится припадок. Мне её даже жаль становится. Проснуться в постели парня и вдруг обнаружить в его комнате на полу ещё одну девушку и рысь — это… даже слово подобрать вот так сходу не могу, если честно.

— Это моя горничная, Ань.

— Горничная спит в твоей комнате на матрасе в углу? Ты… совсем, что ли, Кир?

Ну так-то она права…

И да, он совсем того.

Я не знаю, что мне делать.

Встать и выйти?

Или оставаться на месте и ждать распоряжения великого господина?

Признаться, это даже весело. Если бы не было так мерзко.

— Ань, ты что-то уже заебала, — Вяземский садится на кровати. — Я в душ, а ты, будь добра, за это время сбрейся, окей?

Аня эта замолкает, как от пощёчины, и в доли секунды краснеет до корней волос. Но не только она. У меня тоже лицо вспыхивает, потому что Вяземский, совершенно не парясь, откидывает одеяло, встаёт и идёт по комнате.

Голый.

Какой же ты, мать твою, придурок!

Я тут же зажмуриваюсь и зачем-то на автомате задерживаю дыхание, а на закрытых веках словно отпечатывается татуировка внизу плоского живота, идущая в сторону паха — чёрные следы, как будто бы от когтей, порвавших кожу.

Рита, ты его так, что ли?

Шучу, конечно. Нервное.

Дверь ванной захлопывается, через несколько секунд раздаётся шум воды, и я, наконец, решаюсь снова открыть глаза. Эта Аня по-прежнему сидит на кровати, прижимая к груди одеяло. Сама бледная, губы дрожат, в глазах слёзы стоят.

Она реально собирается плакать из-за этого мудака?

Хотя, понятно, что её только что сильно так унизили. Уже от этого, как минимум, разрыдаться можно.

И тут её взгляд снова фокусируется на мне. Глаза сужаются, становятся злыми.

— Спишь с ним? — шипит змеёй, вот-вот того и гляди, язык раздвоенный высунет.

Да не дай Бог спать с ним.

— Если только на одной жилплощади, — закатываю глаза. Ещё мне тут сцен ревности не хватало.

— Врёшь!

Я не успеваю ответить, потому как за меня отвечает Рита, начиная утробно рычать. Девчонка бледнеет ещё сильнее, глаза расширяются. Она выбирается из постели, подхватывает свои вещи с пола и осторожно идёт к двери, не сводя глаз с Риты, а потом исчезает в коридоре.

Я падаю обратно на подушку, ощущая, что тело с вчера как будто бы совсем и не отдохнуло. Мышцы тянет, хочется хорошенько их потянуть.

— Чего разлеглась, убогая? Подъём, — аж вздрагиваю от неожиданности. Он что, уже так быстро вышел из ванной?

И да, действительно. Стоит, смотрит сурово. Недовольный, как обычно. Волосы влажные, в беспорядке, на груди и плечах капли воды, на бёдрах полотенце — и на том спасибо.

— Стрелять умеешь?

— Чего? — моргаю несколько раз удивлённо, сев на матрасе.

— Стрелять, спрашиваю, умеешь? Из лука.

— Нет.

Пипец, вопросик. А ещё из арбалета, Макарова, катапульты и калаша.

— Тогда жду через двенадцать минут на стадионе. Будешь учиться.

— И нахрена это мне? — выгибаю бровь удивлённо.

— А ты представь, что ты героиня РПГ и тебе надо прокачаться до следующего уровня.

— Ладно. А тебе это нахрена? — смотрю на него непонимающе, а взгляд неконтролируемо падает туда, где должна быть татуировка от когтей, но, благо, сейчас там полотенце.

— Я вроде тебе уже говорил: по приколу мне. Интересно, деревенщина — это диагноз или при определённых условиях это исправимо.

Вот же ублюдок.

— Слушай, вопрос скорее из экзистенциальных, но всё же спрошу: ты почему такой мудак вообще? Всю любовь сестричке твоей придурочной отдали, а тебя недолюбили?

Оно как-то само изо рта выскакивает. Не пройдя через одобрение мозга. Он уже в конце начинает сигналить: “Лика, мать твою, тормози!”

Взгляд Вяземского меняется. Становится гуще и темнее, челюсть напрягается, на накачанных руках натягиваются жилы. Кажется, ещё секунда — и мне конец. Прикончит прямо тут. С него станется.

Что ему за это будет?

Учитывая, чем, скорее всего, живёт его семья, и что пистолет у него вместо пачки жвачки в кармане, никто не удивится. Никто даже париться не будет, если какая-то безродная девчонка из деревни, просто исчезнет. Никто и искать не будет меня. Если только Лера заявление напишет, но его просто выбросят в урну.

Я уже вся подбираюсь, готовая сражаться до конца, когда Рита подходит к Вяземскому и начинает мурчать и тереться о его ноги, как обычная дворовая кошка.

Пауза наступает короткая, но оглушительная.

— У тебя осталось семь минут, существо, — говорит сквозь зубы Вяземский, а потом выдёргивает из шкафа шорты и скидывает полотенце.