32

Лика

Просыпаюсь я с трудом разлепив глаза. В горле так сухо, что кажется, будто дышать даже больно.

Но реально больно мне становится, когда я пытаюсь пошевелиться. Плечо простреливает болью, рёбра словно разряд тока пропускают.

— Ох, — выдыхаю, пытаясь приподняться, и тут же моей шеи касается что-то влажное и раздаётся громкое урчание.

Рита.

— Привет, — выдавливаю хрипло и, скривившись, поднимаю руку и трогаю её мягкую шелковистую шерсть.

Рита встаёт на кровати, потягивается и снова укладывается, ещё ближе ко мне.

Так, стоп. На кровати… Я лежу на кровати, не на полу на матрасе. И я всё в той же комнате Вяземского. На его кровати.

Перевернувшись сначала на бок, а потом сев, я сползаю на пол. Осторожно касаюсь босыми стопами прохладного пола и встаю. Голова немного кружится, в теле слабость, но в целом я вполне ещё ничего.

Взгляд падает на мою одежду. На мне бельё и длинная чёрная футболка. Мужская.

Под ложечкой начинает неприятно сосать, когда до меня доходит, что меня переодели. В футболку Вяземского. И сделал это… он?

В животе завязывается странный тягучий узел. Щёки вспыхивают от возмущения и стыда.

Я вздрагиваю всем телом, когда слышу щелчок двери. Она распахивается, и Вяземский широким уверенным шагом входит в комнату, впившись в меня острым взглядом.

— Оклемалась, — скорее утверждает, чем спрашивает, швыряя спортивную куртку на кресло.

— Вроде того, — слежу за ним взглядом так внимательно, как будто он представляет опасность, хотя, получается, он меня и спас. — Но, похоже, работник из меня больше не получится, придётся уволить.

Вяземский подходит ближе, останавливаясь всего в метре от меня. Это кажется настолько ошеломляюще близко, что я начинаю контролировать своё дыхание, чтобы слишком глубоко не вдыхать его запах. Который… внезапно вызывает в памяти то, как я, стиснув зубы от боли, упиралась ему в плечо лбом, когда он нёс меня.

Его взгляд проходится по моим обнажённым ногам, а потом останавливается на лице. В глазах вспыхивает нечитаемое выражение, а челюсть заметно сжимается, когда он смотрит на моё лицо. Я неосознанно поднимаю здоровую руку и прикасаюсь к своей брови. Распухла. Как и губа. На щеке запёкшиеся следы от ногтей Анны. И на ногах тёмное-синие, почти чёрные разводы.

Да уж, избили меня эти суки прилично. И ни ногтей, ни волос своих наращённых не пожалели. И жестокости в них оказалось поболее, чем в деревенских девках.

— Скажи, какого хуя ты полезла в драку одна против четверых? — Кирилл складывает руки на груди и прищуривается, так и не отойдя ни на сантиметр. — А ведь я уверен, что ты полезла первая. Ты не умеешь считать, существо?

— Хватит называть меня существом, — шиплю, пытаясь отзеркалить его позу, но плечо тут же простреливает жгучей болью, вынудив поморщиться.

А вот Вяземский и бровью не ведёт. Смотрит на меня так же холодно и уничижительно.

А ещё в этот момент совершенно не к месту внутри легонько колет совесть. Напоминает, зануда, что вообще-то, наверное, Вяземского было бы неплохо поблагодарить.

Но вместо этого я, сцепив зубы, цежу:

— Ждёшь, что я скажу спасибо, да? Это вообще-то твои бабы меня отпинали. Так что ты мне теперь должен!

Такого искреннего изумления на его лице я ещё не видела ни разу. Его брови взлетают вверх, а уголок рта дёргается в отдалённом подобии усмешки.

— Вот как? — хмыкает он. — А я думал, что всему виной твой острый язык. Уж я точно не сомневаюсь, что ты его пустила в ход.

— Пользуюсь, как могу.

О, твою мать. Прозвучало как-то… двусмысленно, что ли.

Точнее, прозвучало нормально, а странный взгляд Вяземского заставил меня ощутить эту двусмысленность.

Да пошёл он!

И вообще, обязательно стоять так близко, лишая меня возможности свободно дышать? Он же своей громадной фигурой весь воздух высасывает в радиусе пары метров как минимум.

Но, надо признать, чего я от него сейчас не чувствую, так это тяжёлой, каменной угрозы. Нет, флёр опасности за ним тянется всегда, но сейчас она ощущается как-то… иначе.

Он отходит, давая мне возможность мне, наконец, дышать.

— Я дам тебе несколько выходных, чтобы ты восстановилась. Но ты останешься здесь, — говорит, отвернувшись к шкафу и стаскивая с себя футболку и обнажая мускулистую спину, на которой виднеются несколько витиеватых полос татуировок.

Я тут же отвожу от него глаза. Он же без башки, сейчас и штаны снимет. Но Вяземский просто достаёт другую футболку и натягивает на себя.

— Обязательно было переодевать меня? — снова слежу глазами за Вяземским, который открывает другую дверцу шкафа и что-то в нём ищет.

— Твоя одежда была перепачкана в грязь и кровь. Зачем всё это в моей постели?

И правда, блин. Смотри, педант какой.

— И если ты переживаешь за свои тощие прелести, которые, наверное, по твоему мнению, я должен был хищно облапать, пока переодевал, то можешь не беспокоиться, — Вяземский поворачивается ко мне, но его лицо не выражает абсолютно никаких эмоций. — Во-первый, ты меня не интересуешь. А во-вторых, тебя переодела Амина.

О, блять, ещё лучше. Меня переодевала его пришибленная “богинеподобная” сестрёнка.

— Страшно представить, чем ты ей угрожал, что она взялась за это, — хмыкаю в ответ, чувствуя всё же некоторое облегчение.

— Амина лучше, чем может показаться на первый взгляд.

Сомневаюсь.

Я хочу сказать ему об этом, но вдруг замечаю, что в руках он держит… шприц. Самый настоящий, с иглой. Встряхивает ампулу, вскрывает её и набирает содержимое в шприц.

Он же не…

Или…

— У тебя диабет? — спрашиваю, нахмурившись.

— Нет, — отвечает ровно, всё ещё сосредоточенно заполняя шприц. — Это чтобы быстрее сошло воспаление. Вэл сказал два дня колоть.

Я моргаю. Один раз, потом второй. А потом по спине бегут морозные мурашки, когда Вяземский оборачивается ко мне и делает шаг.

— Повернись.