33

Мой взгляд фокусируется на острой игле, и внутри всё зарастает колючим инеем. Желудок подскакивает, а потом проваливается куда-то вниз.

О нет-нет.

Только не чёртовы уколы.

В панике бросаю взгляд к двери, лихорадочно оценивая, успею ли рвануть туда.

— А ну стой, — выбрасываю вперёд здоровую руку. — Не подходи ко мне.

Вяземский удивлённо вскидывает брови и даже останавливается.

— В чём проблема?

— В этом. — Киваю на шприц, ощущая, как от самого затылка и до копчика кожа покрывается мурашками.

— Ты бросилась в драку одна с четырьма тёлками, но боишься… уколов?

В глазах Вяземского проскакивает насмешка, а вот мне совсем-совсем не смешно. И да, я боюсь уколов, с самого детства боюсь, до трясучки и потери сознания.

Когда-то я заболела ангиной, и меня положили в инфекционку. Мне было лет шесть. Тогда в таком возрасте уже нельзя было с мамой, да и у моей в то время как раз появилось новое увлечение — бутылка. За три недели ко мне она приехала четыре раза. А вот толстая грубая медсестра со шприцем приходила трижды в день.

С тех пор и темнеет в глазах от липкого парализующего ужаса, стоит мне увидеть шприц с иглой.

Но Вяземскому я в этом признаваться, конечно же, не собираюсь!

— Совсем нет, — складываю руки на груди, глядя на него и до хруста сжимая зубы, потому что плечо тут же взрывается болью. — Просто ты же не умеешь делать их.

— С чего ты решила? — прищуривается, чуть наклонив голову немного вбок. Он сейчас нехило так смахивает на… садиста какого-нибудь. Блин, о чём это я? Он ведь и есть садист. — Может, я много лет ухаживал за своей умирающей бабушкой.

— Правда? — хлопаю глазами ошеломлённо.

— Нет, конечно, — устало закатывает глаза Вяземский. — Существо, давай уже спускай трусы.

Ещё чего!

— Ну а зачем вообще нужны эти уколы, — пытаюсь увести чуть в сторону разговор, отмечая, что ладони начинают потеть. — Таблетки, что ли, нельзя?

— Без понятия. Вэл назначил — значит надо. Хватит пиздеть, поворачивайся. Мне идти надо уже, а не с тобой возиться.

— А кто такой вообще этот твой Вэл? — делаю шаг назад, когда Вяземский шагает ко мне с этой штукой в руке, неотвратимо сокращая между нами расстояние. — То, куда ты меня вчера притащил, не похоже на клинику так-то.

Хотя, признаться, я крайне смутно помню то место, куда меня привёз Вяземский из парка. Да и этого самого Вэла тоже весьма расплывчато.

— Это его тату-студия. Но он врач. Бывший.

— Ну охренеть!

Я пытаюсь отскочить от него, но, учитывая моё нынешнее физическое состояние, мне это не удаётся. Вяземский ловит меня поперёк туловища и одним движением укладывает на кровать лицом вниз. Делает это так, что кажется, будто ему это даже усилия никакого не стоит. И при этом совершенно не задев моё больное плечо. И даже повреждённым рёбрам почти не достаётся.

Я даже вскрикнуть не успеваю, как его колено упирается мне в спину чуть ниже лопаток, пригвождая к кровати, а рукой он задирает длинную футболку и чуть спускает мои трусы.

— Расслабься, существо, — говорит спокойно, почти лениво. — И не дёргайся, если не хочешь, чтобы игла осталась в твоей заднице.

Я резко выдыхаю, когда игла входит в мою мышцу, но замираю, как он велел, и зажмуриваюсь, ожидая боли. Но вот уже через несколько секунд чувствую, что свободна.

Быстро подтягиваю трусы обратно, одёргиваю футболку, потирая ужаленную булочку, и впериваюсь взглядом в этого садиста, который преспокойно швырнув использованный шприц в урну, даже не обернувшись, идёт к двери.

— Ну ты и мудак, — шиплю ему вслед.

— И тебе не хворать, существо, — возвращается к столу за смартфоном, но по прежнему даже не оглядывается на меня. — А теперь быстро легла в постель. Еду тебе принесут.

У самой двери он всё же притормаживает, оборачивается к рыси, которая всё это время просидела, вжавшись в угол.

— Рита, стеречь, — бросает кошке и уходит, прикрыв за собой дверь.

Я же, выдохнув под внимательным и даже отчасти виноватым взглядом Риты, валюсь на кровать. Ну как можно быть таким придурком?

Злобный, мерзкий, противный засранец! Вот кто он!

Но… надо признать, та толстая медсестра в детстве делала больнее.

Но всё равно! Я не позволяла ему!

В груди всё странно стягивает. Злость клокочет за грудиной, но я чувствую и какое-то другое ощущение. Странное, незнакомое, тревожное. Как-будто щекотно где-то то ли в груди, то ли в животе. И лицо ещё горит.

Да ну его!

И вообще…

Плечо начинает ныть, и я, неожиданно для себя, всхлипываю. Иду на свой матрас и сворачиваюсь клубочком, пытаясь лечь так, чтобы плечо и рёбра были в максимально удобном положении. В ухо тычется мокрый кошачий нос, Рита включает своё тракторное урчание, а потом ложится, подперев собой мою спину, и я снова проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь уже ближе к обеду. Не знаю, что там на самом деле упорол мне в задницу Вяземский по распоряжению своего коновала, но чувствую я себя прямо ощутимо лучше.

На столе стоит поднос с едой, которую я съедаю с аппетитом. А потом достаю конспекты, раз уж Вяземский благосклонно дал мне больничный, и сажусь зубрить. Учёбу в университете-то никто не отменял.

Вечером Рита начинает топтаться у двери, и я решаю выйти с ней на задний двор, туда, где мне сказано гулять с ней. Что его валяться в постели весь день. Мне уже куда лучше, так что можно и выйти. Свою обязанность гулять с рысью я с удовольствием готова выполнить.

Мы с Ритой проводим на улице два часа. Я бросаю ей мячик здоровой рукой, она приносит, словно собака. Кстати, у меня в деревне тоже был кот, который приносил крышку от пластиковой бутылки, если ему бросить. Все удивлялись.

На улице уже становится темно, а мне всё не хочется идти в комнату. Погода прекрасная. Осень уже развернулась на полную, но именно сегодняшний вечер тёплый. Но тело напоминает о том, что вчера со мной случилось, и усталость накатывает слишком быстро.

Я возвращаюсь в дом через рабочий вход, поднимаюсь в комнату Вяземского и, не включая свет, иду в душ. Стою там под водой довольно долго, просто дыша и слушая, как капли разбиваются о кожу. Не хочется ни думать, ни чувствовать. Хочется просто лечь спать и утром проснуться уже более восстановленной и здоровой.

Вытеревшись полотенцем, я натягиваю тонкий спортивный костюм, волосы решаю не заплетать в привычную косу-дракончика, а распускаю по плечам, чтобы просохли.

Смотрю на себя в зеркало, задумываясь о том, что их вообще-то не помешало бы и отрезать. Длинные слишком, уже ниже талии. Раньше я даже не думала об этом. Утром встала — косу сплела и на весь день забыла, а сейчас… может стоит обрезать их по самые уши? Мороки меньше будет.

Так и не приняв конечного решения, я выхожу из ванной и, едва переставляя ноги, иду к своему матрасу. Рита уже улеглась и ждёт меня. Я ложусь, тяжко вздохнув, когда плечо при неудачной позе простреливает. Но потом расслабляюсь и прикрываю глаза.

— Я где тебе сказал спать? — тишину прорезает ледяной голос, заставив вздрогнуть от неожиданности.

Вяземский в комнате?

Я его не заметила и не услышала!

Сейчас только десять, он что, уже лёг?

Потому что голос доносится как раз из кровати.

— Я… не знала, что ты уже лёг, извини, если шумела в ванной, — говорю негромко. Сил на споры и препирательства с ним у меня сейчас нет.

— Ещё раз, существо: где я сказал тебе спать?

С секунду я даже задумываюсь, говорил ли вообще.

Да, говорил вроде бы. В постели. Но это было днём.

— В постели.

— Тогда почему ты на полу на матрасе?

— Потому что на кровати… ты, — отвечаю с недоумением. Это же очевидно. Его кровать, он там спит.

— Встала и легла туда, куда нужно.

Он, случаем, не охуел так со мной разговаривать?

Ах да, давно уже. О чём это я.

— Мне и тут хорошо, — отвечаю, отвернувшись и натянув на себя одеяло.

— Анжелика. — Звучит негромкое, но такое… угрожающее, что у меня снова желудок к горлу подскакивает.

Такое ощущение, что моё имя из его рта звучит куда более грубо, чем это проклятое “существо”. И ещё как-то… пошло.

— Не буду я спать с тобой в одной постели, — бормочу, но получается как-то не так уж и твёрдо.

— Прошлую ночь спала и не сломалась. Встань и иди в кровать, — он всё ещё говорит приглушённо, но чем глуше его голос, тем больше угрозы в нём я ощущаю. Это как перед грозой когда воздух густеет.

Но я решаю стоять на своём, лежу, уткнувшись в замершую и не мурчащую рысь. Но когда после лёгкого вздоха раздражения я слышу шорох, то тут же вскидываюсь, едва не заскулив от боли в снова напомнившем о себе плече.

Спасибо, я помню, как он сегодня заблокировал моё сопротивление коленом в спину. Больше не нужно.

— Да иду я! Иду! — шиплю, сползая с матраса и ковыляя к кровати.

Вяземский остаётся в постели, но я на него стараюсь не смотреть. В темноте виден только контур его профиля и закинутые за голову руки с разбухшими мускулами.

Я опускаюсь на край кровати, ощущая, как подо мной мягко прогибается матрас. Подбираю ноги и сворачиваюсь калачиком. Пытаюсь выровнять дыхание, но это непросто — мышцы слишком напряжены. Спать рядом с Вяземским — это как пытаться уснуть на краю обрыва.

Он молчит, и хоть это радует. Я тоже не собираюсь заводить с ним светскую беседу.

Но, чёрт, я забыла своё одеяло. Вставать не рискую уже. Это только лишний раз его внимание привлекать. Но босые ступни зябнут, а уснуть с замёрзшими ногами сложно, и я решаю просунуть их под одеяло Вяземского. Едва-едва, с самого края. Только чтобы они согрелись.

Странно, но едва ноги согреваются, а согреваются они удивительно быстро, я тут же отключаюсь.