35

Лика

— Ты прикалываешься?

Он… прикалывается?

Ну реально.

Я складываю руки на груди и с полнейшим непониманием смотрю на Вяземского, вздёрнув брови.

Приболел, может?

Или головой стукнулся?

— Я похожу на приколиста? — в его голосе звучит угроза, и мой пыл это тут же немного остужает.

И нет, он совершенно не похож ни на приколиста, ни на юмориста, ни на кого-то вообще хоть как-то относящегося к понятию юмор. Я-то за всё время и улыбку его раза три видела, и то, два из них — саркастическая ухмылка.

— Прости, но я совершенно не понимаю, зачем тебе это, — смотрю в его лицо, действительно пытаясь понять, зачем Вяземскому понадобилось тащить меня на какое-то там семейное торжество, где будет куча гостей. Друзей семьи, как он сказал. Только вот не сложно мне представить, какие у его семьи друзья. — Какая-то изощрённая форма жертвоприношения?

В прикол говорю, конечно, но внутри пробегает холодок. А если и правда… Мало ли чем они там занимаются. Чёрные мессы какие-нибудь служат.

Зачем ему вести на их криминально-светский приём горничную?

— Жертвоприношение произойдёт сейчас, существо, если ты не перестанешь задавать тупые вопросы, — говорит недовольно. — Но я отвечу.

Вау. Какая честь.

Но вслух я решаю не говорить этого.

— Мой отец иногда… скажем так, превышает свои полномочия. И время от времени я вынужден ему напоминать, что определённые решения я в состоянии принимать сам и по своему выбору.

Ого. А на первый взгляд у них с папашей такая сыновье-отеческая идиллия.

— А ты бунтарь, — едва сдерживаюсь, чтобы не прыснуть, но тут же осекаюсь, когда острый тёмный взгляд пригвождает меня к месту. — Но, если честно, я всё равно не понимаю, причём тут я к твоему сепаратистскому восстанию.

— А тебе и не нужно понимать. Считай, что это часть твоей работы, за которую получишь премию.

— Я вроде бы как горничная, а не эскортница, — вскидываю подбородок и сердито смотрю на него, ощущая, как задетое самолюбие неприятно пульсирует.

Вяземский прищуривается и делает ко мне несколько неспешных шагов. И это же самое самолюбие вынуждает меня остаться на месте, хотя инстинкт самосохранения громко верещит сделать шаг назад.

— Тебе до эскортницы как до луны, Анжелика, — говорит почти шёпотом, склонившись слишком близко, и я напряжённо сглатываю. Моё имя из его рта вылетает редко, но звучит хуже, чем это его мерзкое “существо”. Словно ругательство. — И я решаю, кем ты тут будешь при мне. Усекла?

Мне хочется фыркнуть и поспорить, а лучше врезать ему по самоуверенно наглой роже, но я не решаюсь. Препираться с Вяземским можно ровно до определённого момента, и пересекать красные линии не стоит — нутром чую. А я своему нутру привыкла доверять.

— Получишь премию — пятьдесят процентов от зарплаты за месяц. Делать ничего не нужно, просто приведи себя в порядок и держись рядом. Глупо улыбайся и кивай. Пара часов — и будешь свободна.

— И никакого подвоха? — смотрю на него с подозрением.

— И никакого подвоха.

Хм.

Сорок тысяч за два часа?

Да ну нахер. От такого я не стану отказываться.

— Но у меня нет одежды, которая подойдёт. Да и… — вести себя я на таких мероприятиях не умею, но признаться вслух внезапно оказывается стыдно. Потому что кроме как на сельском выпускном, ни на каких светских торжествах я не бывала.

— Это не проблема. Амина тебе что-то поберёт.

О! Нет-нет. Только не эта грымза.

Стоит только вспомнить её, как дверь после короткого стука распахивается, и на пороге с видом королевы останавливается сестра Вяземского.

— Чего? — вздёргивает она свою идеальную бровь, глядя на Вяземского и поднимая руку со смартфоном. Наверное, он написал ей и попросил зайти. Меня же она игнорирует, словно я прозрачная.

Но потом всё же Амина переводит взгляд на меня, и её глаза суживаются.

— Оуч, — сморщивает нос сучка, входя в комнату и глядя на меня, как на кучу дерьма. — Блин, Кир, ты серьёзно? План и так так себе — отец тебя закопает. А ещё и… с ней?

Кажется, она уже примерно была в курсе того, что задумал Вяземский. Кроме того факта, что в этом странном уравнении — я.

— Просто сделай, Амина.

— Да тут это будет непросто, — снова взгляд на меня. Скользкий такой, неприятный — с головы до ног.

И так противно внутри становится. До тошноты. Колючие мурашки бегут по позвоночнику до самого затылка, а ладони сами собой в кулаки сжимаются. Так бы и врезала этой суке. И Вяземскому тоже. Ему — в первую очередь!

Я им что, гадкий утёнок тут, чтобы своё фи высказывать?

А не пошли бы они оба?

— Знаете, что? — неосознанно вжимаю ногти в ладони, отступая на шаг назад от этих двух богатеньких уёбков. — А не пошли бы вы оба нахер? Припизднутые.

И Вяземский, и его манерная сестрёнка поворачиваются ко мне, будто только осознали, что я не торшер, а живой человек. Стерва хлопает ресницами, а ублюдок прищуривается.

— Но самая большая проблема — её рот, — цокает Амина. — Его придётся заклеить.

— Хватит, Амина, — глухо обрывает сестру Вяземский. — Сделай, чтобы было как надо.

— Ладно, — вздыхает та, закатив глаза, а потом вперивает острый тёмный взгляд в меня. — Жду через два часа у себя. Прими душ и вымой волосы.

Она разворачивается и сваливает, виляя накачанным задом, а Вяземский, ничего не сказав, тоже уходит.

Я остаюсь в комнате одна. С ощущением, что мною вымыли пол. Гадко и противно внутри, а на глаза, внезапно для меня самой, наворачиваются предательские непрошенные слёзы.

Глухое урчание раздаётся рядом — Рита подходит и усаживается у ног, кладёт морду на мои ступни и тяжело, словно чувствует моё внутреннее состояние, вздыхает.

И самое дерьмовое, что я сейчас очень чётко осознаю, что даже если бы я решила свалить, Вяземский бы не отпустил. Не знаю, зачем реально ему это нужно, но я у него тут не только, чтобы убираться или ухаживать за рысью. Ему это по приколу. Этот мерзавец действительно держит меня за ещё одну диковинную домашнюю зверушку и отпустит только тогда, когда ему это надоест.