55

Мне тепло.

И тепло это струится по позвоночнику, разливается внизу живота и между ног. Мягкая, приятная волна, которая становится всё горячее.

Дышать становится тяжелее. Кожа начинает гореть, во рту сохнет. Я поджимаю колени и откидываю голову назад, а потом слышу стон, который меня и будит окончательно.

Мой собственный стон.

И мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что все эти ощущения мне совсем не приснились. Что моё тело действительно горит и плавится.

От прикосновений беззастенчивых мужских рук.

Когда марево сна слетает, и я полностью осознаю, что происходит, то испуганно дёргаюсь, пытаясь вырваться, но у меня это не получается, потому что Вяземский крепко удерживает меня, прижав к себе.

— Тише, Анжелика, — его шёпот в ухо запускает по моей коже мурашки, и я внезапно для себя самой притихаю, тяжело дыша. — Мы прервались вчера, и ты не кончила. Я хочу это исправить.

Я глубоко вдыхаю, когда его пальцы, до этого поглаживающие меня через пижамные штаны и трусики, ныряют под резинку и касаются моей разгорячённой влажной кожи.

— Стой… — сжимаю колени изо всех сил, ощущая, как по телу бегут волны электрической дрожи. — Ты… ты дал слово, что не тронешь меня.

— До утра не трону, Лика, — второй рукой, которую Вяземский просунул мне под плечи, он скользит по моей шее и кладёт ладонь на горло, запрокидывая мою голову затылком себе на грудь. — А уже утро.

Коленом он поддевает сзади мою ногу и отводит в сторону, открывая себе простор для свободы действий. Пальцы его ныряют в мою влагу и начинают гладить интенсивнее, цепляют чувствительную точку, вынуждая дышать глубже. Мне хочется снова сжать колени, закрыться, спрятаться, но я распластана. Вяземский держит меня так, что я и пошевелиться не могу, лишь впиваюсь ногтями в его предплечье.

— Но если ты сейчас будешь послушной девочкой и кончишь для меня, то твоя целка останется при тебе ещё на какое-то время, Валькирия. Так уж и быть. — Он ведёт языком по моему плечу и по шее до самого уха, вызывая онемение и покалывание в коже. А потом мягко толкается бёдрами, заставляя почувствовать задницей его каменную эрекцию. — Так что выбирай, Анжелика. Или ты расслабляешься и кончаешь, или… — и снова толчок.

Дьявол тебя раздери…

Я делаю ещё одну попытку вырваться, сопротивляясь уже скорее сама себе, потом замираю, ощущая как кружится голова от поверхностного частого дыхания. Облизываю пересохшие губы, сжимаю зубы на мгновение, а потом… перестаю сопротивляться.

— Вот так, — со сдержанным превосходством, без которого он дышать бы не смог, наверное, негромко говорит Вяземский, начиная ласкать меня ещё интенсивнее. — И даже не пытайся мне утверждать, что ты не хочешь. Ты течёшь так, что у меня руки по локоть мокрые.

— Придурок, — выталкиваю шёпотом, ощущая, как его пошлые слова меня внезапно не просто не раздражают, а… дразнят. Я уже начинаю ощущать, как губы покалывает, как внизу живота разгорается настоящий пожар.

Я знаю, что такое оргазм. Я трогала себя и не раз. Но это никогда не было так… так как под его руками. Так остро, так приятно и так… невыносимо.

— Позволь уже себе отпустить контроль, Анжелика, — его голос звучит далеко, будто через толщу воды. — То, чего ты себе никогда не позволяла.

Сердце на мгновение замирает, потому что Вяземский говорит слова, которые врезаются в него спицей. До боли. До отрицания. Но они слишком правдивы, чтобы я могла спорить.

Я действительно не помню, когда такое было, чтобы я не пыталась взять это под контроль. Когда плыла по течению, доверяя решения кому-то другому?

А сейчас он не оставил мне выбора. Он отобрал этот контроль. Лишил меня его почти силой, но мне… внезапно стало так легко…

Я глубоко втягиваю воздух и делаю то, что сказал мне Кирилл — отпускаю контроль. Позволяю ему подчинить себе моё тело, а себе разрешаю покориться, поражённая, сколько душевного расслабления мне это приносит. Как внезапно всё становится просто.

Пока волны удовольствия заставляют моё тело выгнуться и задрожать, голова пустеет. Мысли густеют и замедляются, принося невиданное до этого момента блаженство.

Хоть на мгновения. Всего на секунды.

Я всхлипываю и, кажется, даже слабо хнычу, закусывая губы. Тело тяжелеет настолько, что мои руки безвольно падают на постель, и я не в силах даже сжать пальцы.

— Охуеть, — слышу горячее у уха, а потом Вяземский прижимается снова ко мне бёдрами. — Ещё никогда так не сожалел о данном слове, как сейчас, Валькирия. Что мне тебе пообещать, чтобы ты позволила сейчас оказаться в тебе, пока мой член не разорвало? Пока меня самого нахрен не разорвало?

Под ложечкой от его слов тут же появляется холодок. Возможность потерять себя сейчас полностью кажется пугающей и небезопасной.

— Нет, — шепчу, с трудом открыв глаза. — Ты обещал.

Мне кажется, я даже слышу скрип его зубов, когда Вяземский тяжело выдыхает. А потом ойкаю от неожиданности, когда он резко дёргает меня и подминает под себя, придавливая своим крепким телом к кровати.

— Кирилл, — предупреждающе упираюсь ему руками в грудь, понимая, что от падения в пропасть нас отделяет… почти ничего.

— Слушай сюда, Анжелика. — Фиксирует мои руки над головой и смотрит в глаза потемневшим взглядом. Голос Вяземского звучит хрипло, а моё имя он произносит так, словно оно причиняет ему боль. — Обещал — сдержу обещание. Принципы. Я отпускал тебя уже непростительное количество раз. Этот — последний. Но имей ввиду, Валькирия, когда я в следующий раз до тебя доберусь — не пожалею. И будет это скоро. Очень скоро.

Ответить я ничего не успеваю, поражённая серьёзностью его угроз, в каждое слово которых я верю на все сто процентов, как Вяземский грубо целует меня, а потом слетает, как подорванный, и уходит, не оборачиваясь, в ванную.