56

— Ты как? — обнимаю Майю, которая выглядит уставшей. Под глазами пролегли тени, кожа бледная.

— Вчера не могла уснуть до трёх часов ночи, — поджимает посохшие губы. — Но и за диплом так и не села. Промаялась.

— Кирилл сказал, что Герман уже пришёл в себя после операции. Крови потерял много, но поправится.

— Знаю, — кивает потеряно. — Он мне писал.

Мы забираем наш обед и идём к столику у окна. Прошло два дня с того вечера. Кирилл уехал, ничего не сказав. Я занималась тем, чем должна была — присматривала за Ритой, убиралась, пыталась догнать учебную программу за пропущенные дни.

За сегодня уже дважды ходила на кафедру психологии, но моей преподавательницы не было. Это начинает меня тревожить, потому что сроки, ею же обозначенные, истекают.

Я начинаю есть, когда замечаю, как в столовую входит Вяземский.

Он один, без своей свиты, нахмурен и руки держит в карманах. Окидывает взглядом столовую и останавливает его на мне, а потом идёт к нашему столику.

Я перестаю жевать, ощущая, как возле желудка селится тяжесть. После того, что случилось тем утром, прошло два дня, и эти два дня я не видела Кирилла.

— Привет, — здоровается он не особенно дружелюбно и садится рядом со мной. Бесцеремонно обхватывает мой подбородок ладонью, разворачивает и прижимается губами. Коротко, но мне хватает, чтобы дыхание сбилось.

— Перестань себя вести так, будто… — шиплю я, сталкивая его ладонь, что ложится мне на колено.

— Будто что? — выгибает бровь, глядя с вызовом. — Будто ты моя девушка?

Я захлопываю рот, прожигая его взглядом. Издевается ведь. Смешно ему? Надо, чтобы весь университет тоже смеялся?

— Очень смешно, — цежу сквозь зубы.

— Быть моей девушкой — смешно?

— Я не твоя девушка.

— Моя, Анжелика, — он запускает пальцы мне под косу и фиксирует затылок, глядя в глаза. Будто напротив нас не сидит Майя, предпочитающая притихнуть и не отсвечивать. Или даже вся столовая! — И чем быстрее ты поймёшь бессмысленность своего сопротивления, тем быстрее тебе самой станет легче жить.

Вяземский отпускает меня, а потом берёт мой стакан с чаем, делает из него глоток и морщится.

— Я же просил тебя покупать себе нормальную еду, Лика. Что это за ослиная моча?

— Знаешь, что… — я со злостью сжимаю кулаки, уже готовая со всей силы пнуть его в плечо, как внезапно обнаруживаю… что я возбуждена. Эффект от осознания того, что перепалка с этим ублюдком вызывает во мне такие ощущения, бьёт наотмашь.

Я даже не договариваю, сражённая внезапным предательством собственного тела.

Да что б его!

Не тело — Вяземского! Да и тело тоже!

— Привет, — раздаётся мелодичное рядом, и мы все трое поворачиваемся на голос.

Перед нашим столиком стоит девушка, в которой я узнаю Пиранью-1 — одну из сестёр с той мафиозной вечеринки. Не знала, что она учится в этом университете. Хотя, я ведь много чего не знаю. И уж о ней тем более.

Пиранья смотрит исключительно на Кирилла, и приветствие её, конечно же, распространяется только на него.

— Здравствуй, Александра, — кивает Вяземский. — Не знал, что ты снова перевелась сюда. Ты же училась в Испании?

— Надоело, — пожимает плечами. — Дома лучше. Отец считает, что будущее у нас в России, и я с ним согласна.

— Круто, — Кирилл кивает, всем своим видом показывая, что на этом разговор изжил себя, но Пиранья, кажется, не торопится уходить.

— Слушай, — улыбается она, — сегодня Рифме десять лет. Отец устраивает концерт для своих. Он будет рад видеть тебя. Начало в пять.

— Спасибо за приглашение, Александра, мы постараемся прийти. Передавай привет отцу.

В глазах девушки после слова “мы” мелькает разочарование, но больше возле нас она не задерживается. Ещё раз улыбнувшись Кириллу, откидывает за спину прядь своих идеально гладких, почти глянцевых, светлых волос и уходит.

Вяземский достаёт вибрирующий смартфон, бросает мне, что будет ждать после пар на парковке, а потом уходит, а я чувствую, как внутри появляется странный дискомфорт. Нет, это не то ощущение, которое меня ошеломило во время нашей с ним перепалки. Это другое. Что-то тревожное.

И тут я вспоминаю это “рифма”. Точно!

Тогда на приёме у Вяземских, когда я вышла проветриться на улицу и случайно услышала разговор — в нём упоминалось это слово.

“Рифма. Отнимем её и железный Феликс сломается. Отнять остальное будет проще простого”.

Мы прощаемся с Майей, так как звенит звонок на пару. Я иду по ступеням и на ходу достаю смартфон и захожу в интернет. Набираю слово “рифма” и “Феликс”. Фамилию его я не помню.

Сеть выдаёт мне несколько статей. “Рифма” — небольшая студия звукозаписи. В разных источниках пишут, что это увлечение бизнесмена Феликса Раевского, его детище, в которое он вкладывается душой и всё такое. Что раньше это была старая музыкальная школа, где ещё в царское время преподавала его прабабка, оперная певица Елена Раевская. А Феликс выкупил это здание, восстановил и создал там студию, в которой, кстати, “Тотем” записали несколько синглов. Ещё там есть небольшой музей его прабабки и малый концерный зал на сто человек, где проходят важные культурные камерные мероприятия, спонсируемые Раевским.

Что ж, а этот Раевский увлечённый человек. Видимо, история семьи для него настолько важна, что те двое, что замышляли что-то, решили пошатнуть его, отобрав студию.

Всяко ведь бывает. Есть люди, которые намертво прикипают душой к чему-то.

Но вопрос в другом. Нужно ли с этим что-то делать мне? Сказать Кириллу? Это не моя забота, а проблем может принести массу. Я не знаю ни этого Раевского, ни тех, кто собрался отнять у него студию. Но я прекрасно понимаю, что и те, и другие — опасные люди.

Я кладу телефон в карман и захожу в аудиторию. Преподаватель уже у кафедры, поэтому я тихо пробираюсь на своё место.

После двух пар я выхожу на улицу, плотно запахиваю куртку. Ветер уже несёт запахи зимы. Холодно.

Вяземский стоит у машины на парковке, куртка расстёгнута — словно ему совсем ни по чём ледяной ветер. Увидев меня, он убирает смартфон в карман и запускает с брелока машину.

В салоне тепло, и я чувствую, как приятно расслабляются мышцы. Кирилл выезжает на дорогу, и мы едем в сторону его дома.

— Если тебе нужно на праздник, то я могу и сама добраться или в общаге остаться, — говорю, пялясь в окно.

— Нет, я не пойду. Детские праздники мне малоинтересны.

— Детские праздники? — С недоумением поворачиваюсь к Вяземскому.

— Ну не то чтобы детские. Вряд ли там будет много детишек, но всё же. Младшей дочери Феликса исполняется десять лет, и будет её сольный концерт, а я не фанат, признаться. Нашу семью Пётр представят с женой — отец с мамой улетели в горы на три дня.

Внутри холодеет. В голове внезапно сползаются куски пугающего пазла.

— День рождения дочери? Со слов Александры я подумала, что юбилей у студии.

— Нет, Рифмой они в семье зовут мелкую. Вообще-то её зовут Римма, но малышка пишет обалденные стихи и песни, и Феликс даже студию так назвал в её честь. Младшая дочь у него от второй жены, которая умерла несколько лет назад, девочка особенная, но очень талантливая, и Феликс души в ней не чает. После смерти Светланы, которую он безумно любил, его волю к жизни только что и смогло вернуть — это малышка Рифма.

Он говорит, а я начинаю ощущать пульсацию в висках.

“Отнимем её и железный Феликс сломается…”

Эти ублюдки говорили не о студии, они говорили о девочке. О ребёнке!

— Кирилл, я думаю, малышка в опасности, — выдаю на выдохе, пока сердце пропускает удар, и Вяземский резко притормаживает и съезжает с дороги.

— Говори, — смотрит, серьёзно уставившись.

Я рассказываю ему всё, что слышала, что не хотела влезать, потому что не знаю, кто эти люди, что понятия не имела, что речь идёт о ребёнке.

Дослушав мою короткую сбивчивую речь, Кирилл резко даёт по газам и разворачивает машину.

— Нам нужно туда. Думаю, они попытаются осуществить задуманное сегодня.