Глава 15

Я закусил марлевую турунду, как необъезженный конь удила, и зажмурился. Чертов шубник придавил к дивану меня своей тушей, ни вздохнуть, ни пошевелиться. Погодин где-то рядом тоже вцепился в мою здоровую руку. Я чувствовал, как дрожат и потеют его ладони на моей коже.

– Ну приступим, — проговорил Мытько. – Сейчас я сделаю укол. Будет немного больно.

Тут же мою руку пронзило, будто бы как минимум копье воткнули. Адская боль отдала во все тело.

– И это, по-твоему, немного больно? – возмутился я, но вместо слов из-за турунды раздалось «бу-бу-бу». Естественно, меня никто не расслышал. Приняв мычание за сопротивление, сотоварищи навалились еще сильнее на мою многострадальную тушку.

Зубы мои впились в тряпичный валик, прокусив его насквозь. Эх… “Надо было деревяшку закусывать” – мелькнула в голове последняя мысль, и я вырубился от нестерпимой боли и подкатившей слабости, чувствуя, как в рану лезет стальной скальпель.

Очнулся я, словно после того, как по мне проехал бульдозер и каток в придачу. Лежал на диване с рукой, замотанной настоящими бинтами, а не тряпьем. Надо мной навис чей-то силуэт.

– Слава Богу! – выдохнул он голосом Погодина. – Живой!

– Что ему будет? – раздался рядом голос Мытько. – Кость не задета, магистральные сосуды тоже. Рану я прочистил, дренаж поставил, швы наложил.

– Спасибо, Павел Алексеевич, – еле выдавил я, с трудом вспоминая нужное имя, собственный голос показался чужим и мертвым.

Больше никогда не буду оперироваться без анестезии. Уж лучше сразу сдохнуть. Наверное…

– Это еще не все, – назидательно проговорил хирург, потрогав мой лоб. – Антибиотики и витамины, что я написал, обязательно принимать.

– Ну, таблетки-то я могу поглотать, – попытался изобразить я улыбку.

– Какие таблетки? – всплеснул руками Мытько. – Инъекции, батенька, только инъекции. В кровь чтобы прямиком попадали.

– Уколы не уважаю, – я не удержался и поморщился, будто зажевал целый лимон. – Как-то с детства у меня с ними не заладилось…

– Ого, – удивился врач. – Знаменитый Петров, который изловил Новоульяновского душителя, боится уколов? Сказал бы мне кто другой – не поверил бы…

– Ну, и хорошо, – улыбнулся я. – И ты никому не говори. У каждого свои слабости. Кто-то вообще тараканов и мышей боится.

– Тараканов? – Погодин поежился. – А здесь есть тараканы?

– Вы на мою квартиру не наговаривайте! – возмутился шубник. – Нет здесь никаких тараканов, ни мышей нет, ни лягушек.

– Да я просто спросил, – оправдывался Федя, пожав миролюбиво плечами, он повернулся к доктору. – Лекарства я куплю, а вот кто ставить эти уколы будет?

– Кто-кто? Придется мне приходить, – проворчал Мытько. – Повязку и дренаж еще менять каждый день. Так что, Петров, соткой не обойдешься.

– А ты за деньги не переживай, Павел Алексеевич, – я повернул голову к Погодину. – Федя, выдай Гиппократу положенную зарплату. В сто рублей для начала.

– Ага, – кивнул тот со вздохом, мысленно прощаясь с цветным телевизором, и полез в карман.

– И откуда же у доблестной милиции такие наличности при себе? – ехидно улыбнулся Мытько. – Трудовой народ обираете?

– Тебе ли переживать за нетрудовые доходы, Павел Алексеевич? – я тоже добавил ехидства в голос.

Насколько мог, потому что тянуло только выть на луну, как заправскому оборотню без всяких погон.

– Между прочим, у нас, врачей, зарплата еще меньше, чем у вас, – парировал хирург. – Вот и выкручиваемся, как можем.

– Да я на “Горизонт” копил! – возмутился Погодин. – С каждой получки откладывал… Мои это, кровные.

– Какая разница, откуда деньги? – уставился я на Мытько. – Бери сотку, и до свидания.

Тот на нашу пеструю компанию как-то странно смотрел, будто только что увидел.

– Разница есть, – неожиданно заявил врач. – Честные деньги не возьму.

– Во как… А где же мы тебе коррупционные возьмем? В час ночи?

– Значит, не нужно платы.

Тут я еще больше удивился:

– Как – не нужно? Ты же врач?

– Вот именно, – в глазах Мытько промелькнула какая-то непонятная тоска. – Привыкли нас всех под одну гребенку. А я, между прочим, сейчас честно живу. Небогато, зато спокойно… И пусть так и будет дальше.

Мытько меня удивлял все больше. Из заносчивого начальника-самодура, что раньше промышлял поборами с пациентов, он превратился вдруг в совестливого человека… Бред какой-то. Люди не меняются. Или все-таки иногда случается такое? Ладно, дальше посмотрим.

– Спасибо, конечно, – я протянул Мытько для рукопожатия левую руку. – Надеюсь, завтра придешь к перевязке?

– Да приду я, Петров, – буркнул хирург. – Обещал же… Все, откланиваюсь. А ты, Федор, увези меня домой.

***

На следующий день я проснулся, когда солнце уже стояло в зените.

– Ни хрена ты дрыхнуть, – вместо доброго утра сказал мне Медведев. – Обед уже…

– Слабость, сил много потерял. Скажи спасибо, что не сдох у тебя на хате, – поморщился я, пытаясь сесть на диван.

Пульсирующая при малейшем движении боль пронзала руку. Подкатил сушняк. Во рту металлический привкус.

– Принеси воды, – попросил я шубника.

– Я к тебе в сиделки не нанимался, – проворчал тот, но пошел на кухню и все же принес граненый стакан.

Я опустошил его в три-четыре глотка, залпом. Протянул обратно шубнику:

– Повтори, будь другом.

– Чёрти что! – прокряхтел тот и снова пошел за водой. – Андрей Викторович Медведев менту прислуживает! Сказал бы кто мне такое раньше, не поверил бы и в морду плюнул.

– Хорош брюзжать, – осадил я шубника. – Я добро не забываю…

– А на что мне твое добро? Я теперь вообще, скорее всего, в розыске за покушение на начальника УВД. Сафонов харю мою видел, разглядел, как я тебя сейчас. На улицу теперь носа нельзя показать.

– Не бзди, ты же вор, а не воришка. И не такие передряги повидал. Ничего страшного, что он тебя видел. Ну, составит, максимум, фоторобот, ну вывесят на доске информации, которую из любопытства только школьники читают.

Медведева я мог понять – ко мне тоже нет-нет, да и забегали мысли, а не зря ли я влез в эту кроличью нору. Но вида не должен показать ни за что, иначе всё полетит к чертям.

– А вдруг кто опознает меня? По этому самому фотороботу?

– Не опознает, потому он и называется субъективный портрет, раз составляется субъективно, с чужих слов. И вообще может в итоге совсем быть не схожим с оригиналом. А через месяц-другой и вовсе в памяти Сафонова морда твоя расплывется безликим пятном. Да и зарисовка твоей физиономии, уверен, особо ничего не даст.

– Это почему? – переспросил взломщик, будто даже оскорбился.

Я перевел дух и обстоятельно, как мог, ответил:

– Кем тебя представил Сафонов в полумраке коридора? Вот такой ты и будешь на криминалистическом портрете. Чем-то вроде мрачной версии Кощея бессмертного.

Я вспомнил, как в прошлой жизни много раз присутствовал при составлении фоторобота. Потерпевшие всегда описывали преступников в соответствии со своими чаяниями и страхами. В результате грабители и насильники получались кем-то вроде отмороженных средневковых ассасинов, с накинутыми на голову глубокими капюшонами и хищным прищуром пронзительных глаз. Потом, когда преступника этого удавалось изловить (не по портрету, конечно, хотя были и такие случаи), выяснялось полное несовпадение его морды лица с рисунком. В жизни это был с виду обычный парень, а не средневековый убийца с навыками черной магии и убийственным взглядом.

– Есть будешь? – вывел меня из воспоминаний шубник.

– Это можно, – я с трудом поднялся, поборов головокружение. – Сейчас только умоюсь.

В дверь постучали. Три раза и настойчиво.

– Кого там бесы принесли? – Медведев напрягся, что-то ища глазами.

Затем сходил на кухню и вернулся с ножом.

– Ты кого-то ждешь? – спросил я с тревогой.

– Нет, хватит с меня гостей.

Стук повторился. Еще громче, я аж вздрогнул.

– Иди спроси кто, – сказал я. – Если менты, все равно дверь выломают. А так хоть знать будем, к чему готовиться. У тебя балкон куда выходит?

Медведев подошел к двери, чуть постоял, послушал, а затем коротко пробасил:

– Кто?

– Свои, открывайте уже скорее, – знакомый голос прозвучал приглушенно.

Медведев открыл дверь и впустил Погодина. Тот растерянно пробормотал:

– А где Андрюха?

– Да здесь я, – я вышел из укрытия за шторкой, а оперативник, увидев меня на ногах, расплылся в улыбке.

– Фух! – Погодин вытер рукавом лоб, – А я уж подумал! Сон мне нехороший приснился. Не буду говорить, какой…

– Не дождешься! – оборвал я его. – Федя, кто тебя учил так стучать? Мы как договаривались? Три коротких, два длинных.

Тот, кажется, даже не понял, что мы сейчас чуть в окно из-за этого не сиганули.

– Извини, Андрюха, забыл! Столько всего с вечера в голове. Но я все сделал, как ты просил. У нас обед сейчас, вот, к тебе вырвался и лекарства все прикупил.

Федя протянул огромный бумажный сверток цвета пожухлой травы, перетянутый шпагатом:

– Горохову сказал, что у тебя с головой не все в порядке, и тебе больничный продлили.

– Вот спасибо, что в имбицилы меня записал.

– Да не придирайся, Андрюх! Он все понял, что сотряс я имел в виду.

– А Соне звонил?

– Да. Как ты и просил. Наплел ей, что тебя срочно в Москву вызвали. По работе. Она, конечно, обиделась, что ты сам не позвонил и не приехал, но я твою записку вчерашнюю передал, и она вроде успокоилась. И что ты такого там накарябал? Умеешь найти подход к женщинам, Петров. Научи меня.

– Ничего такого не написал. Мол, срочное дело, целую, скучаю, позвонить не получилось, потому как из общаги сразу в аэропорт, приеду, все расскажу. Она привыкла месяцами меня не видеть, вот и поверила.

Погодин только вздохнул.

– Осталось только с твоими родителями уладить все, – Федя задумчиво почесал нос. – Им я ничего не врал.

– Да им и не надо, позвоню на днях, как окрепну и смогу выходить на улицу до телефонной будки. Мы с ними в последнее время живем дружно, но на некотором удалении друг от друга. Как настоящие родственники. А с отпечатками что?

Он сразу понял, что я имел в виду.

– Это было самое сложное, – Федя преисполнился важностью проделанной работы и повествование стал вести чинно и неспешно. – В общем, с рамы туалета, откуда вы в окошко выпрыгнули, при осмотре изъяли следы обуви с подоконника и следы рук. Также кровь изъяли.

– Кровь – это ерунда, все человечество делится на четыре группы, малодоказательно. За следы обуви тоже можно не переживать. Обутки, в которых “на дело ходили”, мы с Медведевым утилизировали, так сказать. А вот пальчики меня беспокоят.

– Нормально все уже, – кивнул Федя. – Затер я эмульсию на отрезках дактилопленки. Теперь папиллярный узор не разглядишь.

Не было видно, чтобы Погодин мучился какими-то угрызениями, скорее, наоборот, его распирала гордость. Я склонил голову набок и подумал, что, черт возьми, плохо влияю на друга.

– Молодец, Федор! – сказал я вслух. – Как ты так умудрился?

– Сложно было с этим Витей Драгуновым договориться. Попросил я его по-быстрому изъятые следы переснять, чтобы по картотеке проверить. Он поначалу ни в какую, мол, работы много, иди через начальство вопрос решай. Пришлось ему кофе купить.

Я нахмурил брови, потому что совершенно некстати вспомнил всякие там фрапуччино на вынос из прошлой жизни. Федор продолжал рассказывать:

– Настоящего индийского. Который в банках из-под гвоздей продается. И вызвался ему помочь, естественно. Сказал, что кое-что в фотоделе умею. Пока он там растворы свежие наводил, да “Уларус” запрягал, я эти отрезки пленки со следами незаметненько из пакетиков извлек, благо заклеены они небрежно были, “печати” снял, поддел скальпелем аккуратно, а потом приклеил на место. Пальчики все затер, узоры папиллярные превратил в нечитаемые мазки.

– Драгунов ничего не заподозрил?

– Нет. Даже возмущался, что дежурный криминалист такую непригодную для идентификации хрень изъял. Грозился на него Паутову пожаловаться. Я его отговорил, сказал, что жаловаться на боевого товарища нехорошо, и потом, дело серьезное, за это криминалисту может прилететь от Сафонова, ведь он дело на контроле держит. Раздул из мухи, дескать, на его жизнь покушались. Но прокуратура покушение на убийство, конечно, не возбудила, по сводке прошло как насилие по отношению к представителю власти. К сотруднику, то есть.

– М-да… – я задумался. – Ну хоть так. А что, у Сафонова сильные повреждения?

– Да синяк и на затылке ушиб, говорят. Ну я же говорю, он все вывернул так, что там чуть ли его не до смерти собирались запинать. Хорошо, Славка, дежурный оперативник, который тогда был, все опроверг. Он кое-что успел увидеть. Это тот, из чьего пистолета тебя подстрелили.

– А ты кровь, кстати, на экспертизу отдал? На клочке бумаги, которая из сейфа Сафонова.

– Нет еще… Ты уж все сразу желаешь, знаешь ли. Вот ломаю голову, какому эксперту СМЭ это подкинуть за бутылку… Постой! – Федю вдруг осенило, – У нас же Мытько в бюро СМЭ сейчас работает. Давай ему и отдадим.

– Точно, – я хлопнул себя по лбу, но легонько, голова и так чугунная. – Я что-то про него даже не подумал. Совсем мозги обмякли от потери крови. Для меня он не судмед, а хирург. Еще не привык к его новому амплуа. Сегодня придет перевязку вечером делать, передам ему.

Мытько действительно сдержал обещание и навестил меня. Было уже около девяти вечера, я и не надеялся на его визит. Думал, обманул. Я успел проклясть его и мысленно обозвать разными нехорошими словами, самые безобидные из которых были: “Айболит недоделанный” и “флюорограмма лупоглазая”.

Денег хирург опять с меня не взял. Вот сволочь… Хочет порушить мои представления об этом бренном мире. Я думал, что в людях научился разбираться за полвека своей жизни, а он все перевернул, гад такой. Даже без особых прений взял у меня на исследование добытую улику, чтобы группу крови определить. И не спросил, зачем мне это надо. Сменил повязку (старая присохла, и пришлось размачивать), дренаж, перебинтовал и, что-то, как всегда, ворча, поспешил убраться, сказал, что пока троллейбусы ходят – успевать надо. Денег на такси не взял. Ну и хорошо. У меня самого с финансами не густо (Федины телевизионные накопления я решил не использовать, раз уж так складывается, до последнего).

Через пару дней я окреп, даже на морде появились розовые отблески. Больше не походил на помесь бледной поганки и зомби. Погодин привез мне из общаги одежду, и я впервые вышел на улицу. Первым делом добрался до телефонной будки и позвонил Соне.

Та сначала отругала меня, что исчез, как прошлогодний снег, а потом стала обо всем расспрашивать, я еле успевал вставить слово.

После позвонил родителям. Трубку взяла мать. Сказал, что у меня все нормально, но работы много, и я пока опять временно в Москве. Все мне поверили – не вчера сложилась такая перелетная моя жизнь. Совесть за вранье почему-то не мучала. Или у меня ее сейчас не было, или я полностью уверовал в то, что близким лучше не знать о моих злоключениях, чтобы не расстраиваться и не надумывать себе лишнего.

Что все, вроде бы, во благо.

Погодин навещал меня каждый день. Сообщал все новости. Принес даже фотокопию субъективного портрета шубника, что состряпали в отделе Паутова, используя мою же разработку “СФ-1” для составления фоторобота.

Эх… Когда я ее мастрячил, не думал, что против меня сработает. Но, как и предполагал, Медведев на ней получился совсем не похожим. Сафонов его описал по-своему. С фотокарточки на меня смотрел неандерталец с покатым лбом и злобными, глубоко посаженными глазками.

– С доски “Их разыскивает милиция” я фотку снял, – гордо отчитался Погодин.

– Спасибо, Федя. Ты настоящий друг и настоящий мент. Хотя с доски можно было и не снимать. Она, наоборот, в заблуждение вводит такой первобытной мордой.

– Ну, в ориентировках еще есть карточки, – оправдывался Погодин. – Так что все нормально. А, кстати, что там по результатам анализа следов крови? Мытько провел исследование?

– Да, четвертая группа, как и Дубова.

– И что это значит?

– Что моя версия подтверждается…

– Так какая у тебя версия? Я уже запутался.

Я помолчал, думая, как это подать, а потом сказал прямо:

– Я думаю, это Сафонов убил Глеба Львовича.

Погодин тоже ответил не сразу.

– Все равно не пойму. Зачем?

– Пока у меня в голове складывается такая картинка… Фарцовщик Гребешков, не выдержав давления и оброка, которым его обложил начальник участковых, поперся в прокуратуру, чтобы написать на того заявление. Обратился не к дежурному следователю, а, ввиду важности и резонансности события, прямиком к заместителю прокурора города, понадеявшись на его компетентность. Дубов принял у него заявление, но почему-то ходу ему не дал. Параллельно собирал компромат на Гошу Индия. Заявление не уничтожил, держал при себе. Скорее всего, в портфеле с собой таскал. Сафонов как-то об этом узнал, пока не знаю как, и пришил Дубова. Возможно не своими руками. Забрал документ из портфеля. Он лежал расстегнутым, когда труп обнаружили. Случайно замарал бумажку в крови Дубова и положил к себе в сейф.

– Но почему тогда Сафонов его сразу не уничтожил? Это же улика… Да еще какая.

– Тоже вопрос…

Федя, размышляя, подошел к окну, и я слышал его голос уже отраженным от стекла. Даже так он казался глухим и настолько серьезным, что я диву давался.

– Все как-то притянуто. Тебе не кажется?

Я кивнул, хоть и знал, что он меня не видит.

– Кажется, но чуйка подсказывает, что я прав. Гошу подставили грамотно. Все обстряпали так дельно и чуть его самого не пришили.

– Н-да… – Погодин почесал затылок. – Задал ты мне, Андрюха, задачку… Как такой клубок распутывать будем?

– Хорошо сказал, – улыбнулся я.

– А что хорошего?

– Ты сказал “будем”, значит, ты со мной до конца.

– А у меня выбор есть?

Я посмотрел на его спину и повернутую ко мне, в профиль, голову. Обстоятельства были сложные, но не они держали Федю.

– Нет, конечно…, – мягко ответил я.