Глава 19

– Что вы делали вчера ночью на площади Механизаторов? – я навис над задержанными.

Тот, что с гнусавым голосом, судя по всему, старший из братьев Пугачевых (его звали Веня и меня он явно не узнал, стерлось из его памяти, как по щам когда-то получил), запел:

– Так нам Радченко сказал, что с “Запорожцем”, что возле главной аллеи припаркован, случиться что-то может. Велел приглядывать всю ночь. Вот мы и смотрели. Ну дак его сожгли все-таки.

– А что вам запорожец дался?

– А я почем знаю, нам поручили, сказали, что это наше первое задание, иначе внештатниками не возьмут.

– Что-то вы не похожи на внештатных сотрудников, морды кирпичом, больше хулиганский элемент напоминаете. Какие дела у вас были с фарцовщиками?

– Да никаких не было, гражданин начальник, – Веня клятвено сложил на груди руки, подтянув при этом еще и сцепленную браслетом кисть брата. – Нас даже еще и не взяли толком внештатными. Первый день мы… А то, что с милицией связались – не просто так. За это нам на заводе и надбавка к отпуску дополнительная предусмотрена, и льготы всякие, кто в дружинниках и милицейских помощниках давно ходит. И в санаторий путевку вне очереди дают. А нам не сложно, ходить хвостом за ментами. Простите, за милиционерами. Поначалу в закупках контрольных участвовали с ОБХСС, а вчера Радченко сказал, что мы, как самые подходящие, нужны ему для дел более значимых. А что делать, не сказал. Мол, по ходу разберетесь. Теперь ясно, что мы как стражники приставлены были. Если что, то в морду дать должны были.

– В общем, так, архаровцы. Радченко мент неправильный, и работать я вам с ним запрещаю. Идите с ППС-никами улицы патрулируйте. Если замечу, что опять к нему прибились, оформлю вас по полной. Пока живите… Свободны. Федя, расстегни их.

Пугачевы, не веря своему счастью, поспешили убраться.

– Думаешь, правду рассказали? – Погодин задумчиво смотрел им вслед.

– Нет, конечно, – хитро прищурился я. – Но пусть считают, что я им поверил. Чтобы выманить матерого волка, нужно его волчат потрепать и отпустить. Пусть обидится на меня и сделает ответный шаг. Если сразу прессанем их и задержим, то он от них открестится. На их место придут другие, а так мы теперь знаем, как устроена схема крышевания у Сафонова. Радченко и дуболомы гражданские у него на подхвате. Возможно, еще кто-то есть. Ждем ответку от них, чтобы на ошибке подловить…

– Крышевание, – присвистнул Федя. – Слово чудное. Сам придумал?

– В Москве так говорят.

– Много там в твоей Москве непонятного. Будто не наша страна вовсе.

– Так и есть. Не успеешь оглянуться, так и будет.

***

Я постучал в дверь кабинета с табличкой старшего следователя прокуратуры по особо важным делам .

– Войдите, – раздался приглушенный голос Гали, скрипнула дверь. – О, Петров!

Следователь оторвалась от кипы бумаг, что пухлым веером покрыли ее стол:

– Зачастил к нам, Андрей… Какими судьбами?

– Разговор есть.

– Случилось что? – женщина встревоженно крутила в пальцах карандаш.

Я плотно прикрыл за собой дверь, сел к приставному столику и, понизив голос, проговорил:

– Я знаю, кто убил Дубова.

– Я тоже, – кивнула Галина. – Горохов уже обвинительное заключение по Гоше Индия готовит.

Я аккуратно мотнул головой.

– Дубова убил Сафонов.

– Какой Сафонов? – рука Галины застыла с карандашом в руке. – Только не говори, что начальник УВД который.

– Он самый.

– Ого… Смелое заявление, – она постучала карандашом, не сводя с меня пораженного взгляда, и, конечно же, спросила: – У тебя есть доказательства?

Я положил на стол перед Галиной фотокопию заявления Гребешкова, что переснял, когда вскрыл сейф Сафонова. Но она всё смотрела на меня, а не на бумагу.

– Помнишь, я тебе говорил, что фарцовщик мзду платил ментам местным за бизнес свой незаконный?

– Ну…

– Это фотоснимок его заявления в прокуратуру.

– А где оригинал? – Галина с удивлением вцепилась в карточку, вчитываясь в каждую строчку.

– В служебном сейфе Сафонова.

– Как же тогда… Ты показывал Горохову?

– Нет. Он пока занят Гошей. Все считают, что преступник найден и дело Дубова раскрыто. Пусть так и считают. Я на больничном. Мне так проще действовать, пока Сафонов не знает, что я его подозреваю. Пусть так и остается. Иначе следы начнет заметать.

– Погоди… не поняла. Это выходит, ты залез к нему в сейф? Как?

– Человек один знающий помог. Как видишь, я переснял заяву и положил на место. Хранилище замкнул. Никто не знает, что я его вскрывал. Еще я тут на днях тряхнул фарцовщиков, что на площади Механизаторов кучкуются. Так вот, знаешь, кто после этого к ним на подмогу приехал?

– Догадываюсь, наверное, участковые, подручные Сафонова.

– Нет. Некий капитан Радченко. ОБХСС-ник. Недавно перевелся из Одессы. С двумя гражданскими в подспорье – прямо на площадь. Типа его внештатники. Но по факту ксив соответствующих у них нет. Теперь заяву эту из сейфа Сафонова нужно официально изъять как-то. Всю голову сломал, как лучше провернуть…

Моя собеседница плотно сжала губы. Весь этот разговор ей, конечно, не нравился, но понимала и будто бы раскладывала перед собой все факты, что были для неё новыми. И то, чего эти факты требуют.

– И что нам это даст? – резко ответила она. – Ну прижмем мы его с делишками по фарце. При чем тут убийство?

– На заявлении этом кровь. На фотке не сильно видно, вот, смотри, уголок заляпан. Я отщипнул кусочек для исследования, экспертиза показала, что это кровь человеческая, и группа что надо, четвертая. Как у Дубова.

– Ты думаешь? – Галя вовсю соображала, при этом глаза ее становились все больше, а брови встали домиком.

– Уверен. Смотри. Гребешков написал заяву Дубову на Сафонова, тот каким-то образом узнал об этом. Убил Дубова и Гребешкова, забрал заяву, ещё и подставив Гошу.

– Но как он мог узнать о заявлении? – Галина закусила нижнюю губу. – Хотя погоди… Я после твоего первого визита немного поспрашивала коллег. Они рассказали любопытную вещь. Оказывается, Глеб Львович в последнее время собирал компромат на Гошу Индия. Работал по нему, но неофициально, понимаешь.

Если б она знала, что я его своими глазами видел! Пока я выдал только ту информацию, что мог:

– Так и было, его любовница Лиза сказала, что Дубов крупно проигрался в катране и задолжал Гоше солидную сумму. Наверное, поэтому он решил его утопить.

Галина кивнула:

– Еще коллеги видели, как к Дубову приходил Сафонов, вот в этот кабинет, где мы сейчас сидим. Ну, в этом-то ничего такого. Но были слышны крики через закрытую дверь.

– Они ругались?

– Не ясно. Только после этого Сафонов выскочил из кабинета как ошпаренный. Красный, с выпученными глазами. Бормотал какие-то проклятия. Это рутинным деловым обсуждением не назовешь.

– Кто это видел? – оживился я. – Это же ценный свидетель. Он под протокол может это подтвердить потом?

– Мой помощник, следователь Горин, если я ему скажу, то все сделает как надо. Только вот о чем они там говорили? Знать бы…

– Так давай Горина сразу позовем. У него и поспрашиваем. Может, еще что-то вспомнит. Позвони ему в кабинет, пусть к тебе зайдет.

Галина было потянула руку к телефонной трубке, потом вдруг одернула:

– Лучше я сама за ним схожу.

Вышла в коридор. Не было ее минут пять. Наверное, Горина не оказалось на месте.

Наконец дверь скрипнула и впустила крепкого парня. Молодого следака в синей прокурорской форме. Такой цвет к ним “прилип” еще с послевоенных времен и сохранится до моего времени. Только погоны будут менять – на петлицы и обратно. Сейчас погон нет, и прокурорские работники напоминают лесников.

Я вспомнил, что как-то его уже видел здесь же, у Галины, но тогда то ли не успел рассмотреть, то ли значения не придал. Теперь же у меня было несколько секунд, да и атмосфера способствовала.

У парня на черных петлицах по две маленькие звездочки. Юрист третьего класса, а по-нашему получается: летеха. На лице, пока еще без морщин и по-молодецки энергичном, застыл неподдельный интерес ко мне. “Летеха” косился на меня с нездоровым интересом. Не стесняясь. Странно…

Следом семенила Галина. Села во главе стола и кивнула своему помощнику. Тот расположился рядом, напротив меня, но при этом как бы невзначай коснулся руки Федоровой. Незаметно так, но я успел увидеть. Галина руку не одернула, а еле заметно нахмурилась, дескать, не здесь и не сейчас… Показал парнишка, что женщина его.

Все ясно. Молодой, явно неравнодушен к Гале и видит сейчас во мне соперника. Статью и шириною плеч я нисколько не уступаю, а на морду посимпатичнее буду. Он весь какой-то белесый. И глаза рыбьими от этого кажутся. Непонятного цвета. Вроде голубые, но блеклые слишком.

– Знакомься. Андрей Григорьевич, – Галина кивнула на ушлого “летеху”. – Это следователь прокуратуры Горин Константин Олегович.

Тот нехотя протянул мне руку, я хотел привстать, пожимая в ответ его холодную ладонь, но, увидев, что следак сам не соизволил задницу оторвать, не стал проявлять формальный знак уважения. Сидя пожал.

– Костя, – Галина обратилась к помощнику, коротко кашлянула и поспешила поправиться. – Константин Олегович. Расскажи, что ты слышал, когда Сафонов приходил к Дубову. Когда это было? Андрей Григорьевич входит в спецгруппу по расследованию убийства нашего коллеги. Ему, как ты понимаешь, важно знать каждую мелочь.

– Точно не помню, – голос летехи твердый и какой-то угловатый, – может, месяц-полтора назад. Вы не подумайте, я не подслушивал, – последняя фраза предназначалась скорее Галине, чем мне.

Горин вообще рассказывал так, будто меня рядом вовсе не было:

– Я мимо кабинета проходил, возвращался с обеда. Они так орали, что и через закрытую дверь было слышно. Я еще удивился, кто так может с самим Дубовым спорить. Любопытно стало, вот и задержался возле кабинета невольно, замедлил шаг. Не все слова разобрал, но понял, что Дубов что-то требовал от Сафонова.

– Что же именно? – спросила Галя.

Горин напрягся, вспоминая.

– Я не знаю, но там звучала фраза “ты мне поможешь это сделать, иначе тебе конец”. И еще я там услышал имя странное. Гоша Азия, вроде.

– Азия? – переспросил я.

– Ну да, я же говорю, странное, вот только потому и запомнил.

– Может, Индия?

– О, точно, Индия! Вспомнил. Дубов что-то про него говорил. Конкретнее не скажу.

– Спасибо, Константин Олегович, оставьте нас, пожалуйста, – официально проговорила Галя, но в голосе ее сквозила теплота.

Горин поморщился и, встав со стула, нехотя побрел к двери.

– А как же твой муж? – хитро прищурился я на Галину, едва дверь за следаком захлопнулась.

– Заметил все-таки? Муж объелся фруктов, сам знаешь каких, – фыркнула та.

– Все, не выдержал? Развод?

– Пока нет, но все к этому идет, – вздохнула Федорова. – Да ты не думай, я не вертихвостка. Костя так, вьется за мной. Хороший он парень. Вроде умный, но молодой и глупый.

– Так умный или глупый?

– Все, закрыли тему. Ты слышал, что он сказал? Что думаешь?

– У меня такая мысль, – я задумчиво тёр подбородок. – Дубов потребовал от Сафонова оказать ему содействие в сборе компромата на Гошу. Уже тогда наверняка знал, что Сафонова скоро повысят до начальника УВД. А это должность немаленькая и возможности дает копать под каталу большие. Сафонов взбрыкнул, а Дубов его мотивировал заявлением Гребешкова. Припугнул, мол, если не поможешь, то дам ход заяве. Вот Сафонов и убрал Дубова и Гребешкова. Как тебе мотив?

– Звучит убедительно, – Галя задумчиво грызла карандаш. – Только непонятно тогда, зачем Сафонов хранит в сейфе компромат на самого себя.

Я пожал плечами. Доказательство это досталось мне трудно, и раздумывать над тем, почему оно не досталось мне ещё трудней, сил до сих пор как-то не было.

– Может, как трофей? – предположил я. – Как на фетиш молится и упивается своей безнаказанностью и силой. Убил хищника, а клык на шею повесил. Не знаю, честно говоря… Вот теперь надо этот “клык” официально обыском изъять. Давай, Галина Владимировна, думай, как нам сие следственное действие замутить. Может, анонимку тебе подкинуть. Хотя нет. По закону – это не основание.

– Вот ты задал задачку! Как же я тебе выбью санкцию на обыск в кабинете самого начальника УВД? Тут уж что-то весомое надо. Как минимум, чтобы два свидетеля под протокол сказали, что там у него именно в сейфе есть что-то незаконное. И то бабка надвое сказала. Откуда знать, что заявление это подлинное?

– В смысле?

– Ну сам-то Гребешков Богу душу отдал, так, может, это не он писал вовсе. Или заставили его написать. Или он специально оговорил Сафонова. Теперь фарцовщика не спросишь.

– Он писал, или не он – по почерку сличить можно. Наверняка у покойного есть какие-то рукописные тексты дома. Письма, записные книжки и т. д. Изымем, назначим экспертизу.

– Как изымем, Петров? Ты же милиционер, понимаешь, что оснований нет лезть в сейф к начальнику управления.

– Нет, но мы их придумаем.

– Фальсифицировать? – Галина застучала отточенными ноготками по глади стола. – Я вообще-то в прокуратуре работаю, Петров. Нашел кому предлагать. Горохову лучше предложи. Вообще это его дело с убийством. Что ты ко мне-то пришел?

– Горохов не сторонник серых схем, а мы же с тобой для общего дела, Галь. Ну сама подумай. Глеб Львович же тебе как родной за эти годы стал. Неужели ты не хочешь прижать его убийцу?

Следователь застыла, глядя куда-то вдаль. Помолчала и, наконец, вздохнула:

– Ладно… Что ты там предлагаешь? Чувствую, ничего хорошего и ничего законного.

– Конечно, – я потер руки. – Короче, Галь, план такой…

***

Я распахнул дверь в ставший уже почти родным восьмой кабинет. Как всегда внутри пахнет табачным дымом и Светиными духами.

– Андрей Григорьевич! – Горохов, завидев меня, аж со стула подскочил. – Ну наконец-то. Выздоровел?

– Почти, – я потряс его протянутую руку. – Завтра больничный закрываю и на работу выхожу. А где все?

– Выходные им дал. Пока они мне не нужны. Ждем, когда Гоша разговорится. Оттуда уже плясать будем.

– А я слышал, что вы уже обвинительное чуть ли не состряпали?

– Да не, – поморщился Никита Егорович, мусоля в пальцах сигарету. – Я тут все доказательства Гошиной вины перебрал в мозгу… Маловато будет. Без признания дело развалится. Пока подозреваемый в больничке отлеживается, с пристрастием с ним не поработаешь, сам понимаешь. Вот ждем выздоровления, чтобы допросить по полной, так сказать. Ты же с ним раньше общался? Поможешь разговорить? – И Горохов переключился вдруг на другую тему, словно разговоры про Гошу ему были не совсем приятны. – Ты-то как? Долго же на больничном прохлаждался. Здорово тебя Гоша зацепил. Вот гад. Голова не болит?

Следователь по-отечески похлопал меня по спине. Я сжался. Только бы плечо не задел. Повязка скрыта под ветровкой.

– Никита Егорович, – я оглянулся, проверяя, плотно ли закрыта дверь кабинета. – Разговор есть… Серьезный.

***

Вечером в общаге пожарил глазунью с луком. Нехитрый ужин вот уже много дней оставался по рецептуре неизменным. Эх… Скорее бы рука зажила и можно было бы позвать Соню… Сказать, что, дескать, из Москвы вернулся. Соскучился по ней. И по домашней еде тоже.

След от пулевого останется, но девушки не разбираются в шрамах. Придумаю что-нибудь.

Я ковырял вилкой приевшуюся яичницу. Одинокая лампочка пыталась осветить комнату. Но тусклый свет по углам подпирала темнота. Настольная лампа сгорела, и одной не хватало. Завтра шестидесятку надо будет купить в хозмаге.

Дзинь! – оглушительный звон разбитого стекла наполнил двенадцать квадратов. Единственное деревянное окно прыснуло осколками внутрь, завалив сковороду и изгадив мой ужин. Я невольно пригнулся, защитив лицо руками.

– Бл*ть! – громко вырвалось вслух.

Рядом с ногой по дощатому полу глухо прокатился обломок кирпича с примотанной шпагатом бумажкой.

Записка. Я подхватил обломок и отошел от окна. Спешно сорвал с кирпича сложенный серый листок и развернул. Печатными буквами, чтобы не палить почерк, выведено лишь одно предложение: “Если хочешь жить, не лезь в чужие дела”.

Я стиснул зубы. Первая мысль была – изорвать записку в клочки к чертям собачьим, но вовремя сдержался. Улика все-таки. Я выключил свет, будто намеревался подойти к окну и выглянуть в темноту наружу, но это был обманный маневр. Я подхватил со стола кухонный нож, рванул в коридор, а потом поскакал вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Помогал здоровой рукой вписываться в повороты, цепляясь за перила.

Нож пришлось сунуть в карман штанов. Лезвие вот-вот грозило прорезать ткань. Но мне все равно. Лишь бы успеть. Скорее… Тот, кто швырнул камень, не мог далеко уйти, а может, и вовсе стоит и поглядывает на разбитое окно из темноты. Наслаждается моим страхом. Черта с два! Страха нет, а гнев гонит меня вперед. Сердце готово выпрыгнуть. Главное не упасть.

Рука-то не зажила. Черт! Каждый прыжок отдает болью в плече. Я скрежетнул зубами и выскочил на крыльцо общаги…