Глава 24

Радченко обмяк и больше не пытался вырываться. Пятился подальше от страшного окна, под которым с высоты четвертого этажа видна была чернота тверди, усыпанной битым кирпичом.

– Я все скажу, – задыхался он. – Только прошу, давай подальше отойдем, – он кивнул на черноту проема. – Я высоты боюсь.

Я кивнул, и мы вышли в пустой коридор. Сюда свет почти не попадал, но глаза уже привыкли к темноте. Сверху свисали заскорузлые провода, словно мертвые лианы. Стены с годами засыпали пол развалившейся штукатуркой и обломками кирпичей. Гиблое местечко.

Я отпустил ворот пленника. Встал спиной к лестнице, чтобы тот не сбежал. Если задумает смыться, ему придется пройти сквозь меня.

Радченко трясся, как осиновый лист, казалось, вот-вот разрыдается. Совсем сдулся. Отлично… Будет сговорчивее. Даже присел на корточки и что-то бормотал, как бы готовясь к неизбежному.

Но я ошибся. Гаденыш в детстве, видно, ходил в театральный кружок. Научился корчить испуг и подавленность. В один миг капитан схватил с пола кусок бетона и с криком ринулся на меня.

Такого я не ожидал, но жизнь научила быть всегда начеку с задержанными. Особенно если тот – продажный мент. На такой случай у меня всегда припасен секретный приемчик.

Главное – обманное движение провести грамотно. Вскинуть руки в боксерскую стойку, будто собираешься атаковать кулаками. И лишь только враг будет на расстоянии вытянутой ноги – бить носком ботинка в пах.

Слишком сильно можно в удар не вкладываться, самое главное, метко попасть, а там и сам противник своей инерцией удар усилит, буквально напоровшись на ногу.

Я вскинул руки, прикрывая лицо. Вот Радченко уже в двух шагах от меня, вот уже в шаге. Р-арз! Вдарил подъемом стопы снизу вверх без всяких прелюдий, не примериваясь. Хрясь! В яблочко. Вернее, в два яблочка.

Оппонент завыл и выронил своё орудие, пробежал еще несколько метров мимо меня, пригибаясь все ниже (я пропустил его, отойдя в сторону), и завалился на щербатый пол.

Корчился и что-то шипел. Из слов только я разобрал “сука” и “больно, бл*ть”. Логично, так оно и задумано.

Я наступил ему на грудь одной ногой. Вдавил ребра, сбив дыхание:

– Жаль, что разговора не вышло. Но сам понимаешь, мне теперь в живых тебя нельзя оставлять. Сам из окна выпрыгнешь или тебя на пинках вытолкнуть?

– Не убивай, – прохрипел Радченко. – Я все скажу…

– Это мы уже проходили три минуты назад.

– Теперь правда скажу. Слушай. Сафонов собрал местных фарцовщиков под свое крыло. Теперь в городе без его ведома никто шмотки заграничные не толкает. Мы спекулянтов совместно с участковыми по всему городу хлопали. Рейдовали каждую неделю, плюс между делом каждый день понемногу окучивали. Намекнули им, что только на площади Механизаторов можно дела делать. Мол, и нам в одном месте проще за порядком следить и, если надо, дела разруливать, чтобы никто их не обидел и не ограбил. Но все это… Денег стоит. Что за спокойствие – платить нужно. Детали скажу. Значит, с рядовых барыг стали брать по две сотки в месяц. Те смогли нормально торговать и быстро наварились. Остальным передали. Сейчас все спекулянты там сконцентрировались. А если из граждан кто-то жаловаться начинал или какая проверка приезжала, приходилось и с ними делиться. С прокуратурой в том числе. Но пока обходилось без эксцессов. Всем хорошо. И фарцовщикам, и нам, и проверяющим…

– Неплохо устроились, – я убрал ногу с груди Радченко, чтобы тому проще было сдавать мне всю информацию. – И много в вашей банде людей?

– У нас не банда, – скривился тот. – Сам понимаешь, что все вокруг воруют. Не одни мы такие. Надоело прозябать. Я… Столько лет в милиции, а путного ничего так и не раскрыл. Только возьмешь кого-то из серьезных торгашей за горло, начинаешь клубок распутывать, так сразу ниточки ведут либо в исполком, либо в горком. И начинаются звонки начальству. И по рукам бьют, чтобы все на тормозах спустить. Ни одного дела серьезного до судебной перспективы в итоге так и не довел.

– Так ты в уголовный розыск иди работать. Там жулики “честные”, никто за ними не стоит. Можно по полной их отоваривать.

– Смеешься, а мне не до смеха. Вот ты сколько в системе? Год, два? А я пятнадцать. Три отдела сменил, везде все одинаково.

– Не отдел красит человека, а человек – отдел. Не с теми людьми ты работал, товарищ Радченко. Честные люди везде есть. Даже в милиции и в прокуратуре. Хорош ныть и на жизнь жаловаться. Я систему не хуже твоего знаю. Не смотри, что зеленый, общался много со знающими людьми. Давай ближе к делу. За что Сафонов убил Дубова?

Радченко все ещё лежал, распластавшись, но тут нашел силы и раздраженно сплюнул на бетон.

– Да не убивал никого Сафонов. Я же говорю! У нас дела были не совсем законные, но по совести чистые.

– Ну ни х*ра ты загнул, ты еще скажи, что за правое дело боретесь.

– А почти что так. Воров оброком обложили. Тоже мне преступление.

– Фарца – не воры. Они будущие бизнесмены, а вот вы обычные вымогатели. От темы не отвлекайся. Почему Сафонов враждовал с Дубовым?

– Опять двадцать пять! Да ты сам, сам подумай. Не были они врагами, а, скорее, наоборот.

– В каком смысле? – опешил я. – Друзья, что ли?

– Ну, до дружбы у них дело не дошло, но союзниками точно были.

– Врешь, собака… Не верю, чтобы Глеб Львович в ваших махинациях замешан был.

Радченко только хмыкнул, но уже не так зло.

– В покровительстве фарцы Дубов не участвовал. Ему Сафонов такое бы даже и предлагать не стал. Жадный слишком наш Валерий Игоревич. Это же тогда бы делиться пришлось. А зачем платить кому-то еще, если можно справиться своими силами? А вот недруг у них общий был. Гоша Индия. Слыхал про такого? Хотя откуда тебе знать, салаге. Так вот, этот Гоша держит нелегальный катран, куда Дубов и Сафонов вместе захаживали. Мне Валерий Игоревич рассказывал, что Дубов проигрался там по-крупному. Поэтому решил он Гошу утопить. Вроде как материал на него стал документировать, понятно, что там и искать особо не надо, а уж если поискать… Попросил помощи у Сафонова. Но тот поначалу отказал, дескать, есть негласное распоряжение сверху о том, чтобы не трогали катран. Для чего-то он нужен большим людям. Ходят слухи, что казино вообще под конторскими замазано. Вот этого я не знаю.

Понятное дело, я и не рассчитывал, что он мне ещё и про контору всё в деталях распишет.

– Ну? Дальше.

– Дальше Дубов все-таки убедил Сафонова помогать ему копать под Гошу Индия. Даже заявление Валерию Игоревичу передал, которое на него один фарцовщик накатал, что, дескать, он их душит и деньги вымогает. Фамилию заявителя забыл… Убили его еще потом. Петушков вроде.

– Гребешков.

– Ага, точно. Только Гребешкова его друг собственный замочил, недавно с явкой пришел. Совесть не выдержала.

Знал бы он толком, кому это рассказывает.

– И Сафонов стал помогать Дубову? – скептически спросил я. – Пошел против руководства?

– Он же негласно ему помогал. Стукачей у него много. Нужных к Дубову отправлял. На кого-то приходилось надавить за старые грешки. Кого-то просто пожурить. Но, как я уже говорил, Валерий Игоревич просто так ничего не делает. Не из братских побуждений впрягся в это дело. Он как-то мне обмолвился, что вот неплохо было бы Гошу слить к чертям собачьим и самим через доверенного человека катран этот к рукам прибрать. Крыша у этого заведения в КГБ хорошая, и прибыль, соответственно, казино исправно приносить будет.

– Ну конечно. Ясно… Поэтому Сафонов хотел пристрелить Гошу, когда его задерживали в ресторане.

– Этого я не знаю. Сафонов мне не докладывает о каждом своем шаге. Рассказывает лишь только то, что дел напрямую касается.

– И с чего это он так тебе доверяет? Не боится, что ты его сдашь?

Как сейчас, например.

– В каждом деле есть риск, – вставая, пожал плечами Радченко. – Но так-то я его родной племянник.

– Ого, не знал…

– А мы не афишируем. Фамилии разные. Никто о родстве нас не спрашивает. Кадровиков дядюшка настращал, чтобы не болтали лишнего, мол, племяш сам карьеру должен делать, без поблажек.

– А ты, значит, в родстве с самым главным ментом Новоульяновска и всего лишь старшим инспектором ОБХСС прозябаешь? Почему он тогда тебя не продвинет?

– А мне и там нормально. Для крупных дел нужны мелкие должности. Так внимания меньше привлекается.

Да уж вижу я, как тебе нормально. Впрочем, растягивать наше рандеву не было никакого смысла, и я снова поторопил своего пленника:

– Ладно, проехали. Кто предупредил Сафонова, что в его кабинете будет обыск?

– Не знаю… Он говорил, что птичка на хвосте из прокуратуры принесла. А кто именно, не сказал.

– С кем он из прокурорских дела имел?

– Да ни с кем вроде. Он еще очень удивился, что его предупредили. Недоумевал. Ведь в сейфе-то заявление от этого Гребешкова лежало. Тогда оно опасность представляло для Валерия Игоревича, ведь мотив на него указывал по убийству фарцовщика. Это уже позже друг барыги во всем признался.

– А зачем тогда Сафонов хранил заяву в сейфе? Почему не сжег, например?

– Сказал, что для остальных фарцовщиков берег. Дескать, если кто опять вздумает жаловаться на него – припугнуть можно. Ткнуть в морду этим листочком и сказать, вот смотрите, один уже в прокуратуру пожаловался – и где он теперь?

– Бл*ха, озадачил ты меня, конечно, Радченко, – я кусал губу. – Все с ног на голову перевернул. Если не соврал, конечно. А если набрехал, я все равно тебя найду. Терять мне больше нечего, я в розыске за убийство следака. Одним трупом больше для меня, одним меньше… Сам понимаешь, выше вышки не дадут. Да и злой я на этот мир.

– Я не вру. Тебе все равно никто не поверит, если кому-то расскажешь. Я от своих слов, если что, откажусь. Скажу, что ничего такого тебе не говорил. Доказательств у тебя нет. Фарцовщики никого не сдадут. Им удобно на хлеб с маслом зарабатывать. А с братьями Пугачевыми ты уже поговорил и сам убедился, что с них ничего не выудишь. Дурачками они умеют прикидываться.

– Ну, смотри, Рома… Если не врешь, то не трону. Х*р с этой фарцой, мне убийца Дубова нужен.

– И дался тебе этот Дубов… Что ты с этого поимеешь? Давай лучше с нами дела мутить… Сейчас Гошу закроют, на него Горохов дело шьет, нужно будет катран раскручивать. Сам понимаешь, что из органов тебя сейчас попрут. Если не посадят, то ты нам пригодишься. Хватка у тебя, что надо. Я могу с Сафоновым переговорить на счет тебя.

– Нет, Рома, я не гнида, как ты, я их, наоборот, ловлю. И буду ловить…

– Ну-ну, – ухмыльнулся Радченко. – Посмотрим, как ты запоешь, когда тебя закроют свои же…

– А мне не впервой…

– В каком смысле, не впервой? Тебе сколько лет-то? – капитан удивленно на меня вытаращился.

– А это тебя не касается. Разговор окончен. Свободен.

– Довези хоть до дома…

– Обойдешься. И к Свете больше не приближайся даже на пушечный выстрел. Иначе в окно тебя выкину. Вот в это…

***

Три длинных, два коротких стука в дверь. Медведева нет дома. Я один. Побрел к двери, стараясь не шуметь. Прислушался. Условный стук повторился. Значит, мне не показалось. Отщелкнул замок.

Дверь спешно распахнулась и впустила внутрь Погодина:

– Андрюха, что не открываешь? Я думал, случилось чего…

– Проверял, точно ли ты. А что может случиться? Никто не знает, что я здесь. Если за мной придут, то, значит, это ты меня сдал. А в тебе я уверен. Что нового?

– Совсем плохи дела. Из области приданные силы пригнали тебя искать. Город обложили. Ориентировки развесили с твоей фоткой на вокзалах.

– Блин… Только бы до Сони и до родителей не дошло. Они думают, что я в Москве. Хотя, уверен, их уже оперативники навестили… Свяжись с моими родными. Успокой их. Скажи, что, мол, я внедрен в преступную среду. Дескать, для поддержания легенды меня даже в розыск объявили, а на самом-то деле не тронут.. Вроде как, по плану служба идет.

– Отец твой не поверит. Он журналист тертый. Жизнь знает.

– Не поверит, но вид сделает, чтобы мать не бередить. Хотя Соня тоже может не поверить. Не такая уж она и глупая, как кажется. Но ты постарайся. Все от тебя зависит.

– Это я сделаю. Сегодня же с ними свяжусь. Ты лучше скажи, что делать дальше будем?

– С Гороховым мне надо встретиться. Есть у меня новые мыслишки по поводу убийства Дубова.

– Да хрен с этим Дубовым. Ты лучше о себе позаботься!

– Одно связано с другим, Федь.

Погодин внимательно на меня посмотрел, как будто тщательно подбирая слова или не желая сказать лишнего:

– Ты хочешь, чтобы я Никите Егоровичу адрес твой сказал?

– Нет. Передай ему, что буду ждать его завтра в центральном парке на лавочке возле памятника Гагарину, в двенадцать дня.

– Но там же народу полно…

– Вот именно, там точно меня искать никто не будет, а наряды ППС заступают позже. Приданные силы с ними ходят?

– Ага, а оперативники в свободном полете.

– Ну опера в парк не попрутся… Чего им там делать?

***

Полдень играл лучиками осеннего солнышка на желтой листве берез и тополей. День тихий и погожий. Лишь неугомонные воробьи затеяли драку прямо на постаменте памятника первому советскому космонавту. Я сидел на лавочке и наблюдал за обстановкой.

Будний день, и посетителей в парке немного. В основном, мамашки с колясками, несколько школьников с цветастыми неуклюжими портфелями. Парочка пенсионеров, что двигает шахматные фигуры в беседке неподалеку. Дворник вылизывает асфальт. Метет усердно, будто парк готовится принять важную делегацию.

– Привет, Андрей Григорьевич, – Горохов появился будто из ниоткуда.

Заметил я его почти в последний момент. Либо расслабился, либо он спец по конспирации. Скорее всего, и то, и другое. Расслабляться нельзя, но я знал, что будет дальше. Поэтому с осторожностью особо не заморачивался.

Я привстал и пожал руку шефу:

– Как дела на работе? Затянулся мой больничный…

– Заварил ты кашу, Андрей… Меня, как твоего начальника, хотели временно отстранить от службы. Москва вступилась. Сказали, что дело по Дубову надо закончить. Вот, представь себе.

Мы сидели бок о бок, подставляя лица солнцу.

– Все правильно, только Гоша Индия его не убивал.

– Поздно, Андрей, коней на переправе менять. Я уже в Москву отрапортовал. Все ждут скорейшего результата. Гоша на поправку идет. Скоро из больницы в СИЗО переведут. Там разговорится.

– Неправильно все это…

– Что?

– Дворник нас слушает.

– Андрей… Тебе нужно сдаться. Ты меня знаешь. Я за своих порву. А так ты преступник – в бегах. О себе не беспокоишься, так мою репутацию пожалей.

– В СИЗО у меня руки связаны будут. Вы же меня не хотите слушать.

– Мы все взвесим и во всем разберемся. Я могу ходатайствовать в генеральной, чтобы у местных дело в Москву забрали по тебе. Сам расследовать его не могу, понимаешь же, что лицо я заинтересованное. Закон не позволит. Но все, что смогу, сделаю…

Я повернулся к Никите Егоровичу:

– Вы же верите, что я ни в чем не виноват?

– Конечно, верю. Но и ты мне поверь.

– Во что поверить?

– Что зла я тебе не желаю.

– Черт! Дворник нас точно слушает, – я встал и прикрикнул на мужика в телогрейке и с кривой метлой из караганника. – Что уши развесил? А ну пошел отсюда!

Тот отшвырнул метлу и выхватил откуда-то пистолет:

– Стоять! Милиция.

Из-за кустов на меня со спины ломанулись сразу двое. Пенсионеры бросили шахматы и кинулись тоже к нам. Только сейчас я разглядел, что это вовсе не дедки. Одеты по-стариковски, а морды-то молодые оказались.

Я повернулся к Горохову и громко сказал:

– Эх, Никита Егорович, а я вам верил…

Тот, опустив глаза, тихо пробормотал:

– Прости, Андрей Григорьевич. Но так будет лучше. Особенно для тебя..

На мне повисли сразу трое. Я не сопротивлялся. Рука еще не в полную силу работает, да и тельце мое под прицелом. Постоял еще несколько секунд, сопротивляясь весу повисших на мне тел. Когда в меня вцепился четвертый, ноги мои не выдержали и подкосились. Я рухнул, как срубленный дуб.

Голубое небо перед глазами сменилось на серый асфальт, который наглым образом ободрал мне нос.

Щелк! На моих запястьях сомкнулись наручники.