14

Никита

В эту ночь мы не смыкаем глаз. Шепчемся, пытаясь обсудить все на свете. Ласкаем друг друга, словно подростки, дорвавшиеся до запретного. Тискаемся, никак не желая остановиться. Но здесь в мансарде дурацкая слышимость. Да и старый диван скрипит на весь дом. Тут можно только прижаться друг к другу потеснее и терпеть. Вывезти бы Яну в город…

Хотя о чем это я?

В «Жемчуг» теперь — только по делам. Из номера придется выехать. Из пентхауса тоже. Опасно там оставаться. Жить среди посторонних людей и даже не догадываться, у кого еще есть ключ от пентхауса, то еще удовольствие. Да и продала его Яна сегодня ночью вместе с отелем. Останется только вывезти личные вещи и навсегда проститься с «Жемчугом» и с морем.

Притягиваю Яну к себе, шепчу всякие глупости. И не могу надышаться. Моя любимая рядом. Теперь навсегда. На веки вечные.

— О чем задумалась? — спрашиваю, слегка касаясь губами Янкиного носа. — У тебя такой видос сосредоточенный. Размышляешь о судьбах галактики?

— Нет, — мотает она головой. — Всякая ерунда в голову лезет. Куда вещи вывозить? Хорошо, мебель и техника числятся на балансе отеля. Нам нужно в ближайшее время забрать шмотье и свалить из города. Куда поедем, Никитос?

— Можем вернуться домой… А хочешь, рванем в Питер? Я хоть и порвал там все нити, но запросто восстановлю.

— Ценный кадр? — хихикает Яна, выводя на моем плече затейливые узоры.

— Или останемся дома. Буду работать с отцом, и тебя в клинику устроим…

— Утки выносить? — фыркает без пяти минут жена.

— Директором или замом. Никто из нас, Макаровых, не любит дурацкую бюрократию. А тебе она нравится…

— А ты не боишься… — Яна прикусывает мне предплечье, и от острых маленьких зубок у меня нутро сводит. — Скоро я стану Макаровой и навсегда потеряю интерес к бумажкам.

— Мечтаю об этом дне, — шепчу жарко. Чувствую, как пульсирует желание. Аж башка вспухает. И не только она одна!

Пытаюсь унять одного неугомонного товарища. Но чем больше думаю, тем выше он поднимает голову. И никакие уговоры не помогают.

Подскочив с постели, достаю из шкафа плед. Наспех стелю на пол.

— Иди сюда, — шепчу Яне. Но мою девочку дважды приглашать не надо. Скатывается с дивана и тут же оказывается в моих объятиях.

— Яна, — шепчу, проводя ладонью по щеке. Словно слепой, на ощупь пытаюсь вспомнить родные черты лица. Да я и не забывал их никогда. Яна снова со мной. Ластится и трется грудью. Выгибается дугой, дикая кошка!

— Иди сюда, — повторяю как попугайчик. Усаживаю любимую себе на живот и, сдернув с нее майку, прошу. — Покажи класс, девочка!

Яна улыбается хищно и, упершись пятками мне в бока, пытается задать нужный темп. Но что-то сбивается.

— Не могу, — вздыхает печально. — Муж лежит в морге, а мы уже…

Замирает, словно поперхнулась словами.

— Твой муж — я. И отец твоих детей тоже. А Василиди — какое-то недоразумение. Перестань волноваться. Никто нас не увидит и не осудит. Да и какое нам дело до чужого мнения? Нужно самим ползти в сторону счастья. Или хотя бы лежать…

— Макаров, — хихикает Яна, обнимая меня за шею. Чувствую ее всю. Наслаждаюсь близостью. И ухватив любимую покрепче, переворачиваю ее на спину. Нависаю сверху и, заглянув в широко распахнутые глазищи, жарко нашептываю ей в ухо.

— Прорвемся, малыш. Главное, мы вместе…

А утром, приехав в отель, первым делом замечаем, как рабочие меняют вывеску.

— Пантелей — идиот, — шепчет Яна, когда мы поднимаемся в лифте. — «Жемчуг» — давным-давно наработанный бренд, известный по всей стране. Люди на него едут. А кто знает гостиницу «Аркос»? Никто! Соответственно, сейчас у него начнутся убытки.

— Тебя это не должно волновать, — улыбаюсь любимой.

— Нисколечки, — смеется Яна, а выйдя из лифта, меняется в лице. Все вещи разбросаны по полу, а шкафы зияют пустыми полками.

— Хрень какая-то, — рычу я, собираясь вернуться на административный этаж. Найти там этого козла Пантелея и набить ему морду.

— Он ищет что-то, — охает Яна, без сил опускаясь в кресло, стоящее в холле. — Интересно, что?

— Какой-то компромат, — пожимаю плечами. — Но, Яночка, нас не интересуют этот отель и его хозяин. Пусть хоть взорвет здание к чертям собачьим и сам застрелится. Нас его делишки не касаются. Хочешь, возьми что надо. Нет, все заново купим.

Яна всплескивает руками и как больная бредет по комнатам. Заходит в детскую и оторопело смотрит на кроватку Миланы, куда чужие люди сложили все детские вещи.

— Я как на пепелище попала, — шепчет она, хватаясь руками за горло.

— Давай уйдем, — предлагаю я. — Попроси кого-нибудь из персонала…

— Нет, я сама, — лепечет Яна и, выйдя на террасу, воинственно наступает на кого-то.

- Что ты здесь устроил, Пантелей? Ты не выполнил условия договора.

— Ты докажи, что это я, — насмешливо фыркает он. И лениво поднявшись с дивана, направляется к нам. — Ничего не хочешь вернуть?

— У меня нет ничего, на что бы ты мог претендовать, — отрезает Яна. И возвратившись в детскую, торопливо достает детские вещи и складывает их в сумку.

— Пойдем, — направляется к выходу.

— А свои платья? — рычит вслед Пантелей и кивает в сторону блестящих тряпок, валяющихся на полу. Наверняка вечерние наряды известных брендов. Каждый из них стоит целое состояние.

Но Яна лишь подергивает плечиком.

— Носи сам, Пантелей. Дарю.

Игнорируя яростный взгляд новоявленного хозяина, обнимаю Яну за плечи. Как больную, завожу в лифт и, прижав к себе, чмокаю в нос.

— Ты держалась молодцом, девочка!

— Толку, Никитос, — вздыхает она. — Теперь я голая и босая. Но это к лучшему. Ничто больше не напомнит об этой гнусной семейке. Я свободна.

Из разгромленного пентхауса мы спускаемся на восьмой этаж. Заходим в мой номер. Здесь особых разрушений нет. Кто-то рылся в вещах, но не слишком рьяно. И постарался положить все на свои места. Меня это абсолютно не трогает. А Яна, устало плюхнувшись на диван, не замечает незначительных изменений.

— Номер сдать надо, — вздыхает она, набирая горничную. И когда та приходит, просит настойчиво.

— Пожалуйста, все проверьте, Нина Григорьевна!

Пожилая худенькая женщина с печальными глазами, деловито обходит обе комнаты и довольно кивает головой.

— Все в порядке.

А потом, повернувшись к Яне, спрашивает поспешно.

— Янна Сергеевна, мы же вчера игрушки стирали. Может, заберете, или тоже выкинуть?

— Как выкинуть? — охает Яна, поспешно подскакивая с места. — Все заберу. Иначе дети расстроятся. — А кстати, — устало трет лоб, — что-то я не видела игрушек в детской. Мы же не все стирали.

— Только любимые, — улыбается грустно горничная. — Остальные Пантелей лично вспорол. Ищет он что-то… Мы с девочками утром прибираться пришли, чуть в обморок не упали. Он велел все выкинуть. Хорошо хоть заяц Миланы и мишки близнецов уцелели!

— Да, конечно, — спохватывается Яна. — Пойдемте-пойдемте, я заберу. Они же плакать будут…

Длинным коридором мы идем в другой «лепесток» и, остановившись около маленькой каптерки, наблюдаем, как горничная торопливо заходит внутрь и, распахнув дверь, что-то ищет в глубине помещения. Выносит три пакета для стирки.

— Спрячь в сумку, пожалуйста, — просит меня Яна, а сама неожиданно кивает в угол, где среди швабр и щеток для пылесосов стоит волшебный посох, которым вчера мой брат приложил Пантелея.

— А это как здесь оказалось? — недоуменно спрашивает Яна.

— Так Пантелей велел выкинуть. А я пока здесь поставила. Красивая штука. Может, заберете, Янна Сергеевна? — предлагает горничная без энтузиазма. — Тут и абажур, и подставка имеются.

Видимо торшер приглянулся ей лично.

— Конечно, — улыбается Яна, к явному неудовольствию горничной. — Я его сама делала, когда мальчишек ждала.

Мне хочется спросить любимую, о чем она думала тогда? Мечтала? Но язык не поворачивается задать подобные вопросы при постороннем человеке.

— Я все заберу, — кивает Яна. — А вам, Нина Григорьевна, за помощь полагается небольшая премия.

Достает к радости горничной несколько купюр и добавляет поспешно.

— Прощайте!

С сумками, набитыми шмотьем и игрушками, мы торжественно шагаем через главный холл. Яна несет торшер, как священную реликвию, а у меня в руках два баула. Ничего лишнего.

— Ты потом не пожалеешь? — интересуюсь, засовывая вещи в багажник.

— Ни капельки, — улыбается Яна. — Мне тут ничего не надо, и ничто меня не держит. Едем, Никита!

Обхватываю любимую за плечи. Целую куда-то в висок, глаза, волосы. Чувствую, как Янкины руки оплетают мою талию, и вздрагиваю, услышав окрик, так похожий на Архипа.

— Янна!

Моя любимая отстраняется и, выглянув из-за моего плеча, приветливо кивает кому-то.

— Ставрос…

Повернувшись, изумленно гляжу на высокого грека, как две капли воды похожего на Архипа и Пантелея.

— Привет, девочка, — улыбается он, подходя к нам. Смотрит строго, но без осуждения.

— Я полагаю, тебе не нужны соболезнования, — усмехается совершенно спокойно. — Архип был еще тем сукиным сыном. Уверен, по нему никто убиваться не станет.

— Разве что Пантелей, — пожимает плечами Яна.

— А где это дарование? — с издевкой интересуется Ставрос. — Дед поручил нам с ним доставить брата на родину. Архипа похоронят в фамильном склепе. Ты, я так думаю, сопровождать процессию не планируешь?

— Даже не знала о ней, — цедит Яна. — С моей стороны было бы странным оплакивать собственного тирана. Ты же знаешь…

— Конечно, — отрезает Ставрос. — Дед так и сказал… Ему не нравилось, что с тобой творил Архип.

— Так почему же никто не вмешался? — возмущается Яна.

— Невозможно влезть в чужую семью. Понимаешь? Это табу для любого уважающего себя мужчины.

— Прощай, — печально машет рукой Яна. Хватает мои пальцы, словно спасательный круг. — Больше не свидимся.

— Не зарекайся, девочка, — басит Ставрос и уточняет еще раз. — Где Пантелей?

— Обыскивает гостиницу. Когда мы уходили, был в пентхаусе, а сейчас, может, роется в жбанах с пищевыми отходами.

— Смешно, — равнодушно кивает Ставрос. Обжигает напряженным взглядом и осторожно роняет. — Тебе Архип ничего не говорил?

— О чем?

— Они с Лаурой украли документы у старого Пантелея. Дарственную на участок, где расположена «Артемида». Эти бумаги датируются началом прошлого века. Других нет. Сама понимаешь, восстановить его нельзя.

— Архип не делился со мной сокровенным, — мотает головой Яна. — Я ничего не знаю. Прости.

— Ладно, разберемся, — натянуто цедит Ставрос. — Но если вдруг найдешь…

— Я покидаю отель с двумя сумками. Там нет ничего, кроме вещей и игрушек. Ты можешь лично проверить…

Моя любимая разводит руками.

— Почему так? Тебе полагаются хорошие отступные…

— Не хочу, Ставрос. Правда. Меня и так все устраивает. Прощай.

— До свидания, Янна, — рычит нам вслед еще один Василиди.

— Может, из-за этих бумаг его и убили, — вздыхает Яна, усаживаясь на переднее сиденье Крузака. — Каким нужно быть идиотом, чтобы выкрасть у деда документы? И самое главное, зачем? По ним нельзя вступить в собственность. Продать отель без регистрации сделки невозможно. О чем Архип только думал?

— Нас это уже не касается, — отрезаю, выезжая на проспект, и, проехав полквартала, сворачиваю в знакомый двор. Щелкаю брелоком и, заехав под тень какого-то цветущего деревца, тянусь к Яне. Положив ладонь на затылок, накрываю губы жадным истосковавшимся поцелуем. Вторгаюсь языком в рот, как захватчик в крепость. Исследую каждый миллиметр. Зарываюсь пальцами в волосы и чувствую, как Янкин язык, повторяя движение, вдавливается внутрь моего рта. И с ума схожу от восторга и счастья. Вторая рука уверенно снует по спине, пробирается к шее и снова сползает вниз.

— Я люблю тебя! Только тебя одну! — когда поцелуй заканчивается, жарко шепчу на вдохе.

— Мне с тобой повезло, — мурчит Яна, прижимаясь к моему плечу.

Бью по газам, выезжая из гостеприимного дворика.

— Я так понимаю, мы свободны, — смеюсь, оглаживая мимоходом Янкино колено.

— Как ветер! — хихикает она.

— Тогда возвращаемся на Красную. Забираем детей, и в путь!

- А куда едем, Никитос? — спрашивает весело.

— Куда захотим, жена!

Яна

— Мама, мама! — вопят близнецы, стоит нам приехать в дом Макаровых. — А где папа?

Вот как им объяснить? Что сказать? Какие подобрать слова?

— Он уехала в Грецию. Дедушка Пантелей его вызвал, — объясняю спокойно. Ловлю изумленный взгляд Никиты.

«Да, милый, в искусстве подменять понятия и давать уклончивые ответы у меня высший уровень!»

Придется отвыкать, зная принципиальное неприятие вранья Макаровым. Но детей такой ответ устраивает.

— А он надолго уехал? — любопытствует Никос.

— Навсегда, — говорю с опаской. — Папа к нам не вернется. Достаю из сумки игрушки и, вручив каждому своего любимца, опускаюсь перед детьми на колени.

— А кто же теперь будет нашим папой? — растерянно спрашивает Алексос. — Детям обязательно нужен папа. И мама тоже…

Смотрю на своего маленького мыслителя и с трудом сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.

— Я буду, — спокойно и твердо заявляет Макаров, плюхаясь рядом на колени. Одной рукой обнимает меня. Другой пытается ухватить близнецов. Бросаю на любимого беглый взгляд. Вижу, какого труда ему стоит это спокойствие. На щеке пульсирует жилка, а по виску струится капелька пота. Волнуется мой любимый. Ох, волнуется.

— Это хорошо, — насупленно по-взрослому кивают дети, ужиками уворачиваясь от Макарова. — Никита — добрый. Пусть лучше он, а не Пантелей. А то он ужасно злой…

Малыши толпятся вокруг меня, обнимают все разом. Тыкаются носами, маленькие котята. Целую каждого, обхватывая худенькие плечики. Прижимаю к себе всех троих. Мои настоящие сокровища!

Но когда хочу поцеловать их снова, мальчишки вырываются из моих рук и бегут в детскую. Даже Милана несется следом за братьями. Детский разум не может уместить в себе смерть взрослого. Поднявшись, сразу попадаю в объятия Макарова. Смотрю на удаляющиеся фигурки, ощущая тепло любимого. В кольце его рук чувствую себя в полной безопасности. И тихонечко вздыхаю, утыкаясь носом в грудь Никиты.

— Что бы я делала, не приедь ты за мной? Архипа бы все равно убили. Семья ли расправилась с неугодным внуком, или все-таки Бергер замарал руки? Не знаю. И если честно, не хочу в этом разбираться. Не же-ла-ю!

— Я долго собирался, малыш, но, кажется, приехал вовремя, — жарко шепчет мне на ухо Макаров.

— Архип уехал в Грецию, и наш папа теперь Никита! — докладывают кому-то мои сыновья. Из дальней комнаты выходит Вадим Ильич. Смотрит удивленно. Но молчит. Старый партизан.

— Мы женимся с Яной, папа, — заявляет Никита прямо. — Я, правда, еще не делал предложения, и кольцо не дарил.

Чешет затылок и с улыбкой смотрит на меня. О довольном Никите, пожирающем меня глазами, я могла только мечтать. Вернее, грезила все пять лет, что жила с Архипом. Представляла рядом любимого мужчину и тут же гнала все мысли о нем. Боялась при Архипе даже имя произнести. Ни-ки-та!

— Тогда поторопись, сынок, — улыбается старший Макаров и открывает мне свои объятия. — Добро пожаловать домой, дочка!

От простых и искренних слов меня прорывает. Обнимаю отца Дуськи и Никиты и плачу как маленькая. На короткий миг утыкаюсь носом в пахнущий дорогим одеколоном свитер. И чувствую, что я вернулась в семью. В свою собственную! Самую родную!

Что же мы наделали, Господи! И какое это счастье, что можно все исправить!

Тем вечером, уложив детей спать, мы долго сидим на кухне. Обсуждаем с родственниками планы. Слушаем их идеи по поводу нашей свадьбы. Мы, конечно, решим все по своему. Но как же хорошо, когда кто-то старается решить твои проблемы.

Рука Никиты собственнически лежит у меня на плече. И впервые за долгие пять лет я чувствую абсолютное спокойствие и счастье.

— Питер, конечно, дело хорошее, — бубнит Илья. — Но как же наша клиника? Пора возвращаться, брат!

— Ну, если возьмете обратно, — вздыхает Никита.

— Можете пока обустроиться на Ломоносовской, — добавляет отец. — Потом купишь что-нибудь попросторней.

Квартира на Ломоносовской. Вот уж не предполагала, что буду там жить! Когда-то девчонкой я приходила туда играть с Дуськой. Мы расставляли домики Барби и устраивали для кукол светские вечеринки. А став старше, закатывали посиделки на кухне.

— Если мою хату купишь, Никитос, — влезает в разговор Гусев, сидящий напротив нас в обнимку с Лаптевой, — то у тебя сразу хоромы получатся! Подумай! Все равно продавать буду.

— Отличная идея! — подхватываются Алина и Тонечка.

— Ну, молодые, за вас. Горько! — тихой скороговоркой роняет Илья, боясь разбудить детей. И Никита при всех накрывает мои губы своими. Зажмуриваю глаза, млея от счастья. И тут же вздрагиваю от трели домофона.

— Кого это принесло? — рычит Илья, подрываясь. — Всех детей перебудят. Сейчас выйдем, — раздраженно и чуть брезгливо бросает в трубку и сообщает неохотно. — Никитос, Яна. По вашу душу греки приехали…

— Я с вами пойду, — встает из-за стола Вадим Ильич. — Нужно незваным гостям дать отпор.

Ежусь, пытаясь согреться. Кто заявился и зачем? Ничего не понимаю…

Но вслед за Макаровыми выхожу во двор, а затем за ворота. А там, около Гелендвагена Архипа, стоят Пантелей и Ставрос.

— Чем обязана? — интересуюсь глухо. Ловлю на себе презрительно-враждебный взгляд Пантелея и совершенно равнодушный — второго брата.

— Янна, ты увезла из отеля какой-то старый аляповатый торшер. Зачем? — спрашивает Ставрос. — Это подозрительно. Может там спрятаны бумаги деда?

— Я делала торшер сама, — говорю, пытаясь побороть дрожь в голосе. — Лепила из глины фрагменты. Раскрашивала. Обжигала. Торшер получился дурацкий, но он дорог мне как первый опыт в керамике. И это единственная вещь, которая принадлежит лично мне.

— А можно мы на него посмотрим? — осторожно интересуется Ставрос. А Пантелей рычит, словно побитая скотина.

— Конечно, — соглашаюсь сразу. — Сейчас…

— Я принесу, — останавливает меня Никита. И щелкнув брелоком, открывает багажник, припаркованного около ворот Крузака. Вытягивает оттуда немного погнутый посох.

— На что тут смотреть? — спрашивает, разозлившись.

И тут же к ножке торшера тянет руки Пантелей.

— Почему такой ажиотаж? — чуть заметно усмехается Вадим Ильич. — Что ищете, товарищи буржуи?

Ставрос и Пантелей мнутся, но выхватить из рук Никиты разукрашенную палку никто не решается.

Раздумывают, что делать дальше. Пантелей мнется. А Ставрос, как более хладнокровный, выжидает. Силы явно не на их стороне. Видимо, надеется, что кто-то из нас сорвется. Вздрагивает, когда рядом тормозит белая машина с синей надписью на борту. Полиция.

— Какие-то проблемы, Ильич? — высовывается коротко стриженая башка.

— Да вот, иностранные туристы что-то перепутали, — пожимает плечами Макаров. — Ты им помоги из поселка выбраться, Иван Иваныч. А то заблудятся на ночь глядя!

Пантелей сумрачно смотрит сначала на Вадима Ильича, потом переводит взгляд на меня, на Никиту, опирающегося на посох. И демонстративно спрятав руки в карманы, поворачивается к Ставросу.

— Поедем, брат. Доктор прав, — отрывисто замечает тот на греческом. — Мы, кажется, пошли не той дорогой.