Глава 11

Шура посмотрела на экран телефона, ещё раз нажала знакомые кнопки, и ещё разок, контрольный. Разочарованно вздохнула, пробежала взглядом телефонную книгу, набрала номер.

– Техническая поддержка, – услышала она на том конце шутливый голос, с толикой подначивания. – Что у вас случилось?

– Всё, – выдохнула Шура. – Оно всё сломалось.

– Шур, что «всё»? – участливо спросил Алексей Калугин, для неё просто Лёша.

Лёша был младше Шуры почти на три года. Сначала из-за роста и силы, а потом сообразительности, прибился к компании ребят постарше, к тем, с кем со школы общалась Шура. Так Лёша Калугин стал приятелем Александры Ермолиной.

Близким другом не был никогда. Шура сызмальства не стремилась ладить с мальчишками – шумные они, шебутные, постоянно хулиганят, им как с гуся вода, а ей влетало от родителей. Безопаснее с девочками поиграть, несмотря на то, что с мальчиками веселей.

Лёша же, несмотря на уживчивый характер и природную молчаливость, был Калугиным, что добавляло желания держаться от него подальше. У Калугиных семьи крепкие, дружные, ни в чём скверном не замеченные, но их всё равно чурались, попросту опасались. Особенно Фёдора. Уж сильно крутой нрав, немереную силу он имел. Говорили, однажды быка одним ударом кулака по лбу повалил. Может, врали, только Шура предпочитала от Калугиных держаться подальше. Фёдор, Михаил, Лёша – всё едино. Ничего хорошего от них ждать не приходилось.

Став старше, она поняла, что ничего плохого, несмотря на силу, внешность, тяжёлый взгляд, Калугины не сделали, но привычка держаться подальше, безотчётный страх остался. К тому же, глава семейства Калугиных – генерал ФСБ, пусть в отставке, но генерал же! Захочет, любого в тюрьме сгноит, или чего похуже. Не может простой человек власть имущих не бояться, Шура и боялась. Посмотрит Фёдор невзначай, Шура липким потом покрывается.

Лёша не Фёдор, но Шура, если бы не нужда, не осмелилась бы к нему обратиться. Она с детства увлекалась бисероплетением, вышивкой, мама говорила, что у дочки золотые руки. Неожиданно выяснилось, что украшения хенд-мейд популярны, можно выгодно продавать плоды своего труда. Поначалу торговля шла неплохо, Шуры создавала скромные странички в социальных сетях, кое-как разобралась с рекламой, появились первые заказы, деньги, которые никогда лишними не были, но прибыль не росла. Много уходило на материалы, и несмотря на медленно, но всё-таки увеличивающиеся заказы, доход становился меньше.

Шура вспомнила, что Алексей Калугин то ли программист, то ли системный администратор, а может, ссм-менеджер, что бы это ни значило. Попросила помочь, Лёша выслушал, пожал плечами, кивком согласился, и за несколько дней настроил рекламу как нужно. У Шуры заметно прибавилось заказов, посыпались вопросы от желающих приобрести ободки, серьги, броши. Чудеса!

Было бы проще, если бы Лёша брал плату за свой труд, однако он отказывался, отвечал, что ему несложно помочь. Пришлось смириться, выбор у Шуры был небольшой: проверенный Калугин или неизвестные люди в интернете, понимающие примерно столько же, сколько она сама – то есть ничего, – или вовсе обманщики.

Постепенно страх перед Калугиным-младшим улетучивался. Деду-генералу сажать Шуру было не за что, она не бык, чтобы Фёдор руки распускал, но насторожённость осталась. От рефлекторной опаски она никогда не избавится, как любой, живущий в Кандалах.

– Всё сломалось, – повторила Шура свою версию.

– Зайду? – спросил Лёша.

Шура посмотрела на часы, скоро должен был прийти отец.

– Давай на нашем месте, – сказала она.

– Давай.

«Наше место» – вовсе не интимный уголок для встреч тета-тет, как можно подумать, а укрытая от посторонних глаз заводь реки у покатого берега с укромной луговиной – излюбленное место для игр детворы. Взрослые ругались, выгоняли оттуда малышню – заводь только внешне была тихой, шагнёшь чуть дальше, попадёшь в стремительный водоворот, – но выросло уже не одно поколение, которое считало луговину «нашим местом».

Лёша пришёл, помог, заодно рассказал, что приехал дядя Игнат – родной брат отца и Михаила, – если всё сложится, женится на дочери Петра Барханова, Любе.

– Что может не сложиться? – из вежливости поинтересовалась Шура.

Раз приехал, значит, дело решённое, препон не будет.

– Мало ли, – повёл плечами Лёша. – И вообще, мрак какой-то: договорились, поженились. По-другому сейчас живут.

– У нас многие так женятся, – разумно возразила Шура.

Она в брак по большой любви не сильно верила. Старшая сестра вышла замуж из-за любви, через полгода носила не только ребёнка, но и рога – вот и вся любовь. Средней тоже не сильно повезло. Муж пил, поколачивал, не сильнее, чем многих, только что хорошего? Свекровь ненавидела, потому что Настя из семьи старообрядцев, а семья, куда сестра пришла – из «сельских», ни в бога, ни в беса не верящих.

Шуре хотелось, как всем девушкам, чтобы встретился на пути принц, не нужно королевских кровей, достаточно порядочного, доброго человека, пусть внешне будет самым настоящим Шреком. Брак по договорённости для себя тоже не исключала. Люди живут, хорошо, крепко, всю жизнь, чем она хуже? Только на её пути ни принцев, ни Шреков не встретилось, одни ослы, а кто с ослами любовь крутить или договариваться станет?

– Не хочу так, – нахмурился Лёша. – Я, знаешь, в Москву уеду. Сразу после института рвану, деда Серёжа обещал помочь с работой.

Шура улыбнулась детскому выражению «деда Серёжа». Кто у Калугина Лёшки деды, знали все Кандалы: один генерал, второй – главный нефролог страны.

– Нет, сначала Алину дождусь, потом с ней вместе в Москву поедем, – добавил Лёша, мельком взглянув на Шуру.

Шура знала, у Лёшки есть девушка в городе, делала для неё серьги. Не понимала, почему он скрывает ото всех свою сердечную привязанность. Родители зла ребёнку не пожелают, её сёстры тоже скрывали, в итоге хорошего вышло мало. С другой стороны, был бы её отцом Фёдор Калугин, неизвестно, чего бы она прятала.

Кивнула, соглашаясь с планом Алексея. Хорошо, когда родители в состоянии оплатить институт, дедушки с бабушкой могут устроить на работу, у Шуры-то никаких обеспеченных или высокопоставленных родственников никогда не было.

Она уехала в колледж после девятого класса, потому что в их Кандалакской школе упразднили среднее общее образование. Окончил девять классов, делай что хочешь. Стало обидно оставаться совсем без образования, несмотря на полную бесполезность оного в их реалиях, поэтому и уговорила маму отпустить в большой город.

В городе ей понравилось: люди совсем другие, не любопытные, не озлобленные, скорее равнодушные, что, наверное, неплохо. Лучше, чем под каждым углом косточки соседям перетирать. А ещё горячая вода есть, центральное отопление, в кафе можно сходить, в кино. Красота!

Доучилась, хотела поступить в институт, не вышло, пришлось вернуться. Мамы не стало, с ней и большой части семейного бюджета – дохода от продажи варенья, джемов, целебных трав. Отец – охотник-промысловик. Деньги для их местности зарабатывал приличные, да только сезонные, а ведь год на год не приходится. Зависел от удачи, сбыта, лицензии. Шура сама ходила с отцом на промысел, на большого зверя не брали, опасно, а мелкого зверька, на шкурки, била почти без промаха.

Жалко не было. Больше, чем разрешает лицензия, не били. В Минприроды не дурачки сидят: цивилизация пагубно влияет на природу и популяцию животных, без отстрела не обойтись, все подсчитано четко, чтобы и человеку польза, и природе вреда не нанести. Сохранить баланс.

Им с отцом надо жить, продукты покупать, одежду, дрова на зиму – в тайге живут, но лишнего бревна не возьмёшь, – старшей сестре помочь, ребёночек больной родился, с ДЦП, денег нужна прорва.

Евгении свекровь предлагала сына в детский дом сдать, говорила, там позаботятся. Врачи есть, специалисты, больше пользы будет, чем в их райцентре, где два фельдшера и один педиатр на всех детишек. Сестра не отдала, не отказываются от ребёнка, которого Бог послал.

Отец тогда все деньги, что в семье после смерти матери остались, внуку отвёз. По сей день отдаёт, себе только на самое-самое необходимо оставляет, так что не Шуре роптать, на несправедливость жаловаться, белок жалеть.

– А если отец не пустит? – спросила Шура Лёшу.

– Не пустит, сам уеду, – угрюмо ответил тот. – Без благословения обойдусь.

Шура посмотрела на приятеля, пожалуй, действительно обойдётся. Шура не смогла бы. Страшно. Поделись она сомнениями с подружками из колледжа – не поймут. Сельские на смех поднимут, поэтому мысли свои Шура держала при себе. Правильно мама говорила: «Подушка – лучшая подружка». Молчи!

– Бог даст, вернёшься, – произнесла она принятую у них поговорку.

Случается, что возвращаются к истокам, к истинной христианской, русской вере. Калугины Михаил и Фёдор, например, вернулись. Значит, и Лёша сможет, если уедет, конечно же.

– Скупаться бы, – задумчиво посмотрела на воду Шура.

– Давай, – согласился Лёша. – Я посторожу, иди. Мало ли. – Он недвусмысленно намекнул на то, что вечером девушке лучше одной вдоль кустов не ходить.

Половина сельских мужиков напилась в честь выходного, лучше не дразнить судьбу. Вчера от реки характерные крики раздавались, никто не сомневался, что надругались над какой-то несчастной, а утром – шито-крыто, тишина. Все слышали, никто не видел, только сплетни стали разбегаться, как круги на воде.

– Ладно, – тут же согласилась Шура.

Скинула лёгкое платье, оставшись в простом раздельном купальнике, отправилась в реку. Хорошо-то как! Последние недели стояли тёплые, вода в реке к вечеру прогревалась, как парное молоко. Долго торчать в воде не стала, неудобно задерживать Лёшу. Быстро выскочила, поблагодарила, выжимая волосы, в ответ получила сдержанный кивок.

Лёша поспешил домой, Шура за ним вдоль петляющей тропинки. Вскоре приятель скрылся из вида. Шаги у Калугина широченные, Шуре, как кенгуру надо прыгать, чтобы наравне с ним передвигаться. Замешкалась, платье к влажному телу прилипало, осталась одна. Ничего страшного, рядом пирс с лодками, здесь люди часто проходят, вряд ли вчерашнее случилось на протоптанной тропе, скорее всего – где-нибудь подальше, в укромном углу, как «наше место».

Замерла от странного звука… Вернее, звук-то был понятным. Что не ясного в женских стонах удовольствия? Шура, хоть и опасалась жить без родительского благословения, дурочкой не была. Откуда дети берутся, знала, как и то, как их делают.

Испугалась, попятилась. Не похоже на произошедшее накануне, но кто знает, что на самом деле случилось. Вдруг начиналось так же… по доброй воле, после же все слышали, что было. Или попалась под руку такая, как Шура, мимо бежавшая.

Шура бочком стала отдаляться от звуков, ей казалось – дальше и дальше. Ступила вперёд, обогнув гладкое бревно, и увидела их. Женщина оседлала мужчину, он целовал её, водил губами по шее и ниже, сдавливал под платьем, тяжело, отрывисто дышал, она протяжно, глубоко стонала, позволяя себя не только целовать.

Шура отпрянула, рванула в сторону заросшей тропы, не дыша добежала до схода к протоптанной дорожке, ведущей от главной улицы к пирсу. Не остановилась, пока не хлопнула за спиной калитка родного дома.

Половину ночи не спала, чудилось, что кто-то бродит под окнами, скребётся в двери, а когда все-таки проваливалась в поверхностный, болезненный сон, снились двое у реки. Руки мужчины, нырнувшие вниз горловины женского платья, женские ладони на широких плечах. Стоны… такие… настоящие.

Хотелось так же, чтобы стоны неприкрытого удовольствия сами по себе вылетали изо рта, руки скользили по крепким мужским плечам. Всю ночь мерещились звуки подслушанного удовольствия, перед глазами стояла увиденная картина. Ни уснуть, ни покоя не найти! Мучение какое-то!

Утром отец хмуро оглядел Шуру, посетовал, что та бледная, синяки под глазами, всю ночь по дому бродила, ни сама не выспалась, ни ему не дала. Оставалось лишь согласно кивать, вздыхать, отгонять невольные мысли, воспоминания о мужских руках на женском теле. Да чтоб он провалился, мужик этот!

– Где вчера задержалась? – хмуро спросил отец.

– На работе, – соврала Шура.

– Я ходил в библиотеку, закрыто было, – зыркнул отец, Шуре стало страшно.

– Значит, разминулись, – тут же нашлась она.

– Значит, – задумчиво протянул в ответ отец. – У реки снова крики слыхали… Не ходи туда, поняла меня?!

– Хорошо, – быстро согласилась Шура.

Отец ушёл, Шура занялась домашними делами, отгоняя мысли о вчерашней паре. Сколько можно думать, уже низ живота тянет – такое случалось, только как быстро накатывало, так же мгновенно отпускало, сейчас же…

Может дать согласие Серёге Дружинину? Блуд – грех, а то, что в голову лезет, не давая соображать, заставляя сжимать ноги, ища высвобождение – не блуд разве?

И словно мало ей, по пути в райцентр столкнулась с Калугиным Фёдором. Он выручил, и в другое время Шура несказанно радовалась бы, а сейчас заморозилась, могла только дышать через раз и не пятится, как рак-отшельник, пытаясь убежать.

Сначала ничего не заподозрила. Увидела, что Фёдор не один, поняла, что рядом брат, который приехал жениться – Игнат Степанович, – когда же тот спиной повернулся, едва чувств не лишилась. Дело не в размахе плеч, тренированных руках, которые обтягивала ткань спортивной футболки, а в небольшой надписи сверху, на спине этой самой футболки: Rееbok, с примостившимся ниже логотипом.

На вчерашнем незнакомце была такая же, только другого цвета. Совпадение? Нет! Не покупают местные брендовые вещи. Две-три тысячи рублей всегда найдётся куда потратить, на тряпку с логотипом никто деньги выбрасывать не станет.

Начали складываться последние события, как кирпичи при строительстве дома, один к одному, ровной линейкой. Игнат приехал, в тот же вечер слышали женские истошные крики у реки. Наутро тишина, несмотря на то, что в Кандалах известно всё про всех. На одном конце чихнёшь, с другого «Будь здоров» прилетит. Вчера история повторилась, Игнат точно у реки был. Не один!

Почему женщина боится огласки понятно, любая бы молчала, чтобы в глазах односельчан виноватой не остаться. Отчего не нашлось ни одного свидетеля – стало ясно в машине Фёдора. Кто в своём уме на Калугина покажет?

Несколько дней у реки было тихо, люди разное болтали, в основном о предстоящей свадьбе брата Калугина. Насколько повезло Любе, особенно её родне. Рассказывали, где молодые жить будут, какие деньжищи и привилегии в одночасье свалились на Любашку Барханову. Не смотри, что не молоденькая, замужем побывала, ребёнка природила, извернулась девка, раздраконила, умаслила мужика. Сходились на народной мудрости, кто именно счастья не минует.

При случайной встрече с Игнатом Шуре становилась не по себе, особенно от следов «умасливания» на его шее, но чаще не вспоминала о нём. Он непотребства совершал у реки в те два дня или нет – безразлично. Если он, выходит, кричавшая женщина – Люба. Диковатые развлечения для Шуры, только, что она в этом понимала? Теорию она знала, а на практике, когда невмоготу стало, с собственным телом совладать не сумела.

А потом всё закружилось, словно на аттракционе «Сюрприз», который каждое лето в райцентр привозил «Луна-парк», рабочие устанавливали старые аттракционы, среди них был и «Сюрприз». Шура единственный раз прокатилась, больше в ту сторону не смотрела. Перед глазами крутилось-вертелось до тошноты, железо издавало жуткий звук, будто вот-вот развалится, погребёт отдыхающих под грудами искорёженного металла.

Сначала она отправилась к Дружинину. Сама! Сколько можно терпеть, в девушках сидеть. Грех, не грех, блуд или не блуд – Господь разберётся. Человеку всё равно не спастись, слишком много вокруг соблазнов.

– Я и жениться могу, – сказал Сергей Дружинин, окинув Шуру плотоядным взглядом.

Он давно за ней ухаживал, кругами ходил, Шура отказывала. Не нравился, несмотря на приятную внешность. Мало иметь выразительные глаза, атлетическое телосложенияе, нужно ещё что-то… Любовь, наверное.

– Ладно, – спокойно ответила она.

Хорошо, что может жениться. Падать ниже, чем она собралась, не хотелось. Дружинины – семья крепкая, из старообрядцев. Отец лесом занимался, Шура подозревала, что незаконное творит, но не её дело. Мать детей вырастила, теперь за внуками присматривает. Хорошая семья, понятная. К мужу привыкнуть можно… Бог позволит, и полюбить.

Зашли в дом, когда отца не было, ушёл по делам. Шура расправила кровать, вздохнула, встала столбом рядом с Сергеем, ожидая его действий. Губы накрыл чужой рот, Шуру передёрнуло, однако, стерпела. Отвечать – не отвечала, от одной мысли об ответе становилось дурно, к подкатывающему страху прибавлялась тошнота.

Серёжа быстро уложил Шуру на кровать, завалился сверху всем телом, упёрся носом в шею, начал громко, влажно, надрывно дышать. Прислушалась к себе: пока губы к лицу не тянет, вроде приятно. Зажмурилась, невольно сжалась, когда горячие ладони забрались под платье – ледяные, колкие мурашки проскочили от поясницы вниз. Ужасно. Всё происходящее было ужасным, отвратительным, гадким. Тяжесть сверху, ёрзанье чужих рук по её несчастному телу. Разгорячённое дыхание прямо в ухо особенно раздражало. Она не могла вывернуться, оттолкнуть, отпрянуть сама.

Помимо страха появилось понимание, что блуд – действительно грех. Чем ещё назвать то отвратное, пугающее, противное, жуткое, вызывающее тошноту, что чувствовала Шура?!

С огромным трудом она вывернулась, пища как мышонок:

– Нет, нет, нет!

Сергей спешно встал, одернул рубашку, тяжело задышал, посмотрел исподлобья.

– Нет? – повторил он.

– Нет.

– Чего тогда звала?

– Я… – Что ответишь? – Иди домой, Сергей. Пожалуйста…

Тот ушёл, злобно зыркнув. Шура пила воду, клацая зубами о край чашки, никак не могла прийти в себя. Руки тряслись как в лихорадке, дышать стало больно, хотелось выть от накатывающего отчаяния. Что она натворила? Что?!

На пороге появился отец, посмотрел на Шуру, сжал челюсти так, что стало страшно – зубы раскрошит.

– Есть грех на тебе? – рявкнул он. – Блудила? Блудила, спрашиваю?!

– Есть… – затряслась Шура. – Б-б-б-л-луди-и-ила…

Достаточно одного взгляда на помятую постель, чтобы понять, где именно грешила. В родительском доме, под образами. Ей не жить… Не жить!

Александр Ермолин отличался жёстким нравом, слова доброго за всю жизнь не сказал ни односельчанам, ни жене, ни детям, благо наказывал редко, всегда за дело, особенно, когда его ослушивались.

Шуре реже всех доставалось, всё-таки младшая, отцовская любимица, названная в честь него. За всю жизнь пару раз всего отшлёпал, чаще в подпол закидывал, как щенка, наказывая, чтобы молилась, просила у Господа спасения. Она молилась, усердно, искренне, от всей души. Разве можно сравнивать детское непослушание с тем, что произошло сегодня. В отцовском доме!

Боли Шура не чувствовала, скорей всего, отец отчаянно не бил, контролировал силу, иначе убил бы, настолько зол был. Когда Шура влетела в холодный подпол единственное, что ощутила – облегчение. Боль на голове – в подвал тащил за косу, – и жар на пятой точке, на хлёсткие удары отец не поскупился.

Не прошло и часа – она всё это время не вставала с коленей, – как Шура услышала голос Фёдора Калугина. Напряглась, обратилась в слух, обомлела. Выходит, про неё с Лёшкой говорят? Видели их у реки в тот вечер, когда женские стоны на всю округу раздавались? Что это она кричала, стонала? Она с… Лёшкой Калугиным? Разве может двадцатилетний Лёшка заставить её так стонать, если двадцативосьмилетний Дружинин только перепугать сумел? Да и какой насильник из Лёшки-то, с его детскими планами уехать в Москву?

Не успела Шура переварить информацию, что опозорена Лёшей, как обрушилась следующая новость. Зачем Игнату Степановичу её в жёны брать? Она не Люба Барханова, «умасливать» не умеет. К тому же, выходит, после родного племянника берёт…

Ох, мамочка, мамочка, почему ты так рано умерла, зачем отца послушала, не стала врачей вызывать, Женю прогнала, когда та приехала? Что теперь Шуре делать, как во всём разобраться? А Настя? Настя… Что теперь будет с Настей? С отцом, с Женей, с сыночком её?

Единственное, что поняла Шура сразу – надо соглашаться. На всё! На замужество, сожительство, блуд при всём частном народе. Что на уме у Игната неизвестно, для чего ему Шура непонятно, только Лёша говорил, он полковник ФСБ, вместе с отцом генералом – пуще всех известных бесов опасен.

Если они вообще существуют, бесы эти. Всю жизнь Шуру ими пугали, в итоге сплетни, которые в прямом смысле могут её убить, распускают люди. За волосы оттаскал, отлупил человек. До смерти пугают тоже люди – у Калугиных ни рогов, ни хвоста, ни копыт, а страшно так, что колени подкашиваются. Бесы преисподнюю не покидают, людей боятся.

Она стерпит, приноровится, приспособится. Игнат – не бес, значит, договариваться умеет. Хочет в жёны взять – пусть берёт.

Легко сказать «пусть берёт», легко подумать, представить, успеть пофантазировать во время поцелуя с мужем. На деле Шура стояла в дверях номера, где должна была состояться брачная ночь. Теребила в руках подол шёлковой сорочки – подарка Жени, – смотрела на мужа, который сидел на краю кровати, вытянув и расставив ноги в брюках, руками уперевшись в белое покрывало. Внимательно смотрел на молодую жену, словно оценивал. Впрочем, действительно оценивал. В таком виде – в шёлке, едва доходящем до середины бёдер, без бюстгальтера под одеждой, он Шуру ещё не видел.

Шура же думала о том, насколько ужасно это будет. Воспоминания о навалившемся сверху Дружинине накатывали тошнотворной стеной, стерев то томительное, сладкое чувство, которое изводило её, толкнув в противные объятья.

Это будет так же душно, тяжело, гадко? Игнат ей так же будет дышать в ухо, вдавливать до боли в простыню, заставлять сжиматься от желания вскочить, смыть с себя чужое дыхание, пот, следы рук на теле. Или это будет ещё хуже?

Вот она – Шура Ермолина, теперь Александра Калугина, сказавшая «да» перед богом и людьми. Вот он – Игнат Калугин, её муж. Какого Бог послал, с тем и будет жить, того и полюбит. А раз так, делать нечего.

Шура отступила от двери, вздохнула и сняла сорочку.