Глава 15

Даже сквозь сон Игнат чувствовал похмелье, несмотря на то, что никогда от него не страдал. Закалённый организм мог переработать всё, от нескольких пинт эля за непринуждённой беседой до литра чистого спирта посреди грязи и дерьма после выполненной боевой задачи. И всё-таки голова болела, кружилась даже с закрытыми глазами, тошнота подступала к горлу.

Он приоткрыл глаза: уличный свет едва проникал сквозь гардины, настенные часы показывали почти шесть утра – время вставать на службу. Скосил взгляд на соседнюю подушку – пусто.

Встать одним рывком не получилось. Игнат перекатился с бока на живот, повалялся немного, вспоминая события вчерашнего вечера. Поднялся, прошлёпал босыми ногами в ванную комнату. Зеркало отражало помятую морду тридцатипятилетнего мудака, торчащие волосы, щетину не по уставу. Чудовище, а не Диснеевский принц. Завершал же образ след алой помады на груди, как только не стёрся за ночь. Видимо, проспал всю ночь навзничь, не шевелясь.

Протёр пальцами липкий, успевший въесться след, понюхал – Риткина помада. Впрочем, чья же ещё? Забрался в душ, привёл себя в порядок, благо больше никаких отметок на теле не обнаружил. Когда через двадцать минут стал похож на человека, наскоро обтёрся полотенцем, его обернул вокруг бёдер, прикрыв пах, отправился в спальню.

У кухонного проёма остановился: внимание привлекла женская фигура у панорамного окна. Лёгкая ткань тюля едва колыхалась на тонком сквозняке. Девушка стояла спиной к Игнату, обхватив себя руками. Ночная сорочка из полупрозрачной ткани заканчивалась, не доходя до колен, растрёпанная коса тяжёлой змеёй стекала по спине, розовели босые стопы, отчего-то показалось абсолютно незащищённым тонкое ахиллесово сухожилие и изящные щиколотки. Вспомнились красные, скрипящие шлёпки на этих ногах.

Игнат сморщился, обхватил виски пальцами, жалея, что те не ледяные, тряхнул головой, продолжил путь в спальню. Быстро оделся, прошёлся расчёской по коротким волосам, брызнул лосьоном после бритья на лицо. Из зеркала смотрело привычное отражение молодого, подтянутого мужика – ни следа от отёкшей, помятой хари, которая открыла глаза менее получаса назад.

Посмотрел ещё раз на разобранную кровать, его подушка смята, простыня скомкана, одеяло перекочевало на его сторону постели, соседняя оставалась нетронутой.

На кухне встретил всё тот же полупрозрачный силуэт у окна, который казался ещё более воздушным, нереальным из-за утреннего света сквозь тюль. Игнат прошёлся взглядом по девичьей фигурке: в пушистых волосах путались неяркие солнечные лучи, они же скользили по голым плечам, очерчивали силуэт стройных ног.

– Завтракать будем? – спросил он ровным тоном.

– Сейчас. – Шура резко развернулась, бросила быстрый взгляд на Игната, поспешила к плите, где начала греметь посудой.

Игнат наблюдал за спешными, дёргаными движениями, нервным метанием вдоль кухонного стола, то и дело падающими ложками, вилками, яичной скорлупой, раздраженно брошенной в мойку. Встал, сделал несколько шагов, подошёл вплотную к Шуре, остановился за её спиной, уставился на шею, которая покрылась гусиной кожей.

– Я сам приготовлю, – шепнул он.

Отодвинул Шуру в сторону, легко обхватив одной рукой, чувствуя ладонью и телом, которое невольно коснулось женского, сильное напряжение, исходящее от Шуры. Она послушно отошла в сторону, замерла, не сводя глаз с рук Игната.

– Ты будешь есть? – поинтересовался он.

– Спасибо, я не голодна.

– Обязательно надо завтракать, – заметил он.

– Я позже, – пискнула Шура.

Позже, так позже. Настаивать и спорить Игнат не хотел, вообще не было настроения вести светские беседы. О чём? О природе, погоде, политике, пищеварении? Природа словно забыла, что пора прийти осени, солнце жарило, как в разгар июля. Погода стояла отличная. Политику обсуждать Калугину не полагалось по долгу службы, его дело защищать родину, курс правительства, какой бы та ни была, и тех, кто этим балом правит. С пищеварением у него всё отлично. Что ещё?

Он сгрёб омлет на тарелку, сел за стол, начал есть, тут же нарисовалась корзинка с хлебом, салат из мелко порезанных свежих овощей с зеленью, без лука, как предпочитал Игнат по утрам, пара соусов.

“Обслуживание почти как в пятизвёздочном отеле,” – усмехнулся про себя Игнат, однако, воздержался от выражения эмоций.

– Приятного аппетита, – услышал он над головой.

Покосился в сторону звука, Шура замерла рядом, опустив руки по швам, понуро опустила голову. Сквозь взлохмаченные волосы, привычные завитки у лба и висков, пробивался солнечный луч, перемешиваясь со светом диодных ламп.

– Спасибо. – Игнат кивнул, показывая подбородком, чтобы та села.

Шура покорно уселась напротив, опустив ладони на оголённые коленки. Уставилась на поверхность стола, разглядывая древесный рисунок палисандра. Прекрасное, чудесное утро, продолжение не менее шикарной ночи, о которой не хотелось вспоминать до скончания веков.

Игнат переставил грязную посуду в мойку, быстро сполоснул, закинул в посудомоечную машину, проделав всё на автомате, погрузившись в нерадостные мысли. Шура молча наблюдала за его движениями, никак не комментируя происходящее. Отвернулась, принялась с остервенением натирать стол, будто за ним отобедала рота голодных новобранцев.

Сполоснул руки, машинально вытер услужливо поданным полотенцем, вышел в прихожую, обулся, оправил форму, глянул в зеркало, перевёл глаза на Шуру, она стояла в той же позе, что и на кухне: вытянувшись, руки по швам, пятки вместе, носки врозь. Голова опущена, взгляд блуждает по полу, разглядывая рисунок паркета.

– Поцелуешь? – спросил он, нагнувшись рядом с Шурой.

Та уставилась в лицо Игната, опалив зеленью, нервно сглотнула, сжала губы до синевы, потом привстала на цыпочки, ткнула в щёку сухим ртом, фыркнула недовольно в ухо. Со шлепком опустилась на голые пятки, снова отвела взгляд в сторону.

– Хорошего дня, – максимально спокойно сказал Игнат, не выдав не единой эмоции, главная из которых болталась, как фекалия в проруби – раздражение.

– Хорошего, – фыркнула Шура.

Игнат приподнял бровь. Смотрите-ка на этого ежа: иглы топорщит, носом недовольно водит, фырчит, вот только иголки молочные, как зубы ребёнка.

Вышел на лестничную клетку, аккуратно закрыв за собой дверь, вдохнул, выдохнул, борясь с бурлящим раздражением на ситуацию, Шуру, себя. С той стороны стояла тишина, которую внезапно разрезал грохот чего-то, ударившегося о полотно двери, и сразу звон разбившегося стекла.

Игнат тут же повернул ключ, распахнул дверь, кинул взгляд на пол перед собой: осколки стекла, растекающаяся лужа, сломанные диантусы, как выразилась флорист, по мнению же Игната – просто пышные, источающие сладкий аромат гвоздики, которые он подарил жене несколько дней назад. И босые ноги Шуры, посреди осколков.

– Не двигайся, – рявкнул он, наступил на осколки, с хрустящим звуком превращая тонкое стекло в крошево. Подхватил Шуру, водрузил на пуф, стоящий тут же, в прихожей, отправился за веником с совком.

– Я сама, – испуганно пропищала Шура вслед.

– Стой уже, «сама» она…

Убирал осколки, переломанные, несчастные цветы, игнорируя нервные всхлипы Шуры. Детский сад! Вазу разбила – хорошо, плохо, что о дверь, а не о его голову, ещё хуже, что прямо сейчас трёт покрасневшие глаза, считая себя виноватой.

В чем? В том, что муженёк заявился среди ночи, воняя алкоголем, духами и похотью? Или в воспитании, благодаря которому она «кыш!» детёнышу тюленя сказать не смеет? Во вбитой намертво парадигме: муж всегда прав, твои чувства не имеют значения? В эмоциональном порыве? В материальном ущербе?

Сумасшествие какое-то! Зачем ему эта головная боль? Существуют психологические центры для жертв домашнего насилия, а что Шура именно жертва, сомнений не возникало. Проторчать половину детства за любую провинность, шалость или непослушание в подвале, среди проросшего картофеля и крыс – самое настоящее насилие, без экивоков и притягивания за уши. Есть специалисты, профессионалы своего дела, которые в состоянии вытащить средневековье из хорошенькой ежиной головы. Сообщества, дающие полноценное общение таким жертвам.

Игнат же, по большому счёту, полный профан в этой области. И главное, он совершенно не понимает, зачем ему это надо… Вот зачем? Психологическими проблемами девочки должны заниматься специалисты, а не чужой мужик.

Мы в ответе за тех, кого приручили? Лживые слова красивой сказки Экзюпери, который при живой красавице жене не имел счёта любовницам.

К тому же, Игнат не приручал, не приучал. Шура – человек. Не котёнок, которого необходимо приучать к лотку. Не щенок клеточного содержания, которого новый хозяин приручает, чтобы вырастить послушного, рабочего пса. Она – чело-век! Игнат если и нуждался в женщине рядом, то в полноценной личности, а не в приручённом, приученном к горшку, послушном домашнем животном.

– Я уберу, – ещё раз пискнула Шура, едва не заставив Игната нарушить одно из главных правил – не материться при женщинах и детях.

– Зачем вазу разбила? – Игнат поднялся в полный рост, пристально посмотрел на Шуру.

– Нечаянно…

– Шур, нечаянно принести цветы из кухни, швырнуть в дверь, за которой только-только скрылся муж – не похоже на «нечаянно», согласись, – спокойно проговорил он, наблюдая за бледнеющей с каждым словом Шурой, и продолжил «обличительную» речь: – Плохо… очень плохо. Надо было об голову мне вазу разбить, лучше ночью, сразу по приходу.

– Что? – буркнула Шура своим пальцам на ногах, пальцы ответили нервным подёргиванием.

Игнат вдруг заметил, что они нежного розового цвета, без покрытия лаком.

– Настя меня бы на мушку взяла, как ту белку, а ты всего лишь вазу о дверь разбила. Вы точно родные сестры? – с улыбкой ответил Игнат, смотря на надутую, совершенно растерянную мордашку. Ёж…

– У тебя нет ружья, – буркнула Шура.

– Есть, как и полагается, в разобранном виде, в сейфе. Тебе же не составит труда собрать?

– Не составит, – усмехнулась она в ответ.

– Код сказать? – Игнат нагнул голову вбок, с интересом смотря на Шуру.

Живой интерес к разговору, может быть к марке ружья, а то и к перспективе отстрелить муженьку тестикулы, уверенно побеждал читающийся страх наказания за провинность. Однако, вопрос Шура оставила без ответа. Пришлось продолжить:

– Почему ты разбила вазу, Шура? – Он говорил нарочито спокойно, стараясь не давить.

Ответ Игнат прекрасно знал, любой бы понял на его месте, но хотелось, чтобы Шура призналась, почему поступила так. Признала, наконец, самой себе, что злится. Злится сильно, чертовски! Что от злости сводит пальцы на ногах, шея покрывается гусиной кожей. Что хочется орать, визжать, топать ногами, отстрелить мужу причинное место, а той твари, чьими духами он пропах – голову.

– Почему? – повторил Игнат свой вопрос так же спокойно, чувствуя, что начинает заводиться не на шутку.

– Ты… ты…

– Я?

– Пришёл ночью. Пьяный, со следами губнуш…. помады, – поправила сама себя Шура. – А ещё от тебя разило женскими духами. И… – она замолчала, снова спрятавшись в иголках.

Игнату смертельно захотелось схватить Шуру, швырнуть в воду, как ежа, чтобы расправила тельце под иголками, перестала скручиваться в клубок, прячась от жизни, от мнимого недовольства мужа, от собственных эмоций.

– И? – надавил он.

– Ты изменил мне! Изменил! Изменил! Через месяц после свадьбы изменил! Изменил! – вдруг заверещала Шура.

У Игната закладывало уши, но он позволил ей кричать, визжать, топать ногами, стерпел размашистую пощёчину, которой сама Шура испугалась сильнее, чем Игнат разозлился. Во-первых, заслужил. Во-вторых, любое проявление эмоций лучше, чем сжатые, как пружина, плечики.

– А что я должен был делать? Что? Погрязнуть в целибате? Рукоблудничать? – Игнат посмотрел на Шуру, сознательно изменив слово на приемлемое для жены. – Спать с героической тобой?

– Блуд – грех! – припечатала Шура, тут же рванула в спальню.

Игнат, не разуваясь, отправился за ней.

– Грех, Шура, быть готовой раздвинуть ноги перед мужиком, от которого воротит, только потому, что ему пришло в голову жениться на тебе, а другому уроду – отдать тебя этому мужику, как мешок прошлогоднего картофеля. Грех – не думать о своих желаниях. А всё, что по обоюдному желанию или не желанию – не грех.

– Желаниях? – Шура уставилась на Игната, распахнув глаза. – Каких ещё желаниях?

– Любых, – развёл руками Игнат. – Неужели ты ничего не хочешь? Совсем ничего? Попробовать свежевыловленного краба-стригуна, скупить половину Озона этих твоих бусинок для ободков, сумочку, босоножки, книжку, выучить итальянский, смотаться на выходные в Норвегию? Секса, наконец! Не со мной, бес со мной… – Игнат увидел, как Шура мельком перекрестилась двуперстием, в ужасе глянув на него. – С любым другим, просто так, потому что ты – молодая, сформировавшееся девушка, и желание близости – естественное желание. Неужели ничего не хотелось? Никогда?

– Хочу стать хорошей женой, – буркнула Шура, кажется, не веря самой себе.

Хорошие жены вслед мужьям вазы не бросают. Хорошие жены сидят дома, занимаются домашним хозяйством, рожают детей, а не высказывают претензии о запахе чужих духов от собственного мужа.

– Ты хорошая жена, – вздохнул Игнат и продолжил: – И я не изменял тебе. Хотел. Вовремя остановился.

– Почему?

– Почему хотел или почему остановился?

– Остановился.

– Блуд – грех, – усмехнулся Игнат. – Однажды мне сказали, что тот, кому изменил супруг, не спасётся наравне с изменщиком. Хочу, чтобы ты спаслась, Шура.

Игнат помолчал с секунду, сделал несколько шагов к замершей истуканом жене, осторожно обхватил ладонями лицо и поцеловал в лоб.

Через десять минут он сидел на заднем сиденье служебного авто, отгоняя мысли о сегодняшнем утре и вчерашней ночи. То, что он сказал Шуре – чистая правда. Глупая, идиотская, от которой хотелось ржать в голос над самим собой, но всё равно правда.

Остановил себя ночью Игнат в такси, уже рухнув в умелые ласки Ритки, как в омут. Жаркие, крышесносные поцелуи, жаждущие, жадные движения языка, губ, рук. Тела, которое не просто хотело, требовало своё, как изголодавшийся хищник, почуявший запах плоти.

Вдруг всплыл перед глазами прошедшей месяц: склонённая над рукоделием русая голова личного ежа, почти отважного, просто пока не разобравшегося в обстановке. Зелёные глаза с мистической поволокой. Тонкая фигурка, закутанная в простыню по самый нос, и то, как укрывал одеялом эту фигурку – замёрзла. Неприкрытая радость, когда он приходит домой. И то, как замирает тихим мышонком, пряча иголки, когда при просмотре очередной дурацкой мелодрамы, – уж очень Шура их любила – Игнат машинально гладил её по плечам, голове, опускал ладонь на поясницу.

А ещё рассказ о Беловодье* устами Шуры – сказочной свободной стране, где нет притеснений, зла и нужды. Богослужение идёт по старым книгам, крестятся двумя перстами. Земля обетованная, куда может попасть старовер, если чист душой, помыслами, не имеет грехов на сердце, ставшая для многих поколений аналогом рая на земле. Шамбалой.

Шура, выросшая в среде старообрядцев-ортодоксов**, не могла не верить в Беловодье. Не могла не стремиться к спасению, не верить, что грех мужа падёт на неё.

Так стоит ли его похоть Шуриного разочарования? На одной чаше весов – простая похоть, не подкреплённая даже влюблённостью. На другой – искренняя вера Александры. Шуры. Игнат решил – не стоит. Прав ли, покажет жизнь.

__________________________________

*    Белово́дье – легендарная страна свободы в русских народных преданиях. Ассоциируется с ирием – древнеславянским раем. Именно к нему восходит образ текущей с неба Молочной (Млечной) реки в русских сказках и сказаниях. Образ Беловодья также частично переплетается с образом невидимого града Китежа. В современности считается, что мифическое Беловодье находится в Уймонской долине на Алтае.

**   Ортодокс – человек ортодоксальных взглядов и убеждений; тот, кто последовательно, неуклонно придерживается основ какого-либо учения, мировоззрения.