Глава 16

Мать прислала сообщение в середине дня – старшие Калугины ждут на празднование Дня знаний всё семейство. Николая с женой и дочкой, Игната с Шурой, Олега. Для доктора исторических наук, профессора кафедры Истории Церкви, педагога высшей школы с большим стажем первое сентября – не пустой звук.

Игнат вторую половину рабочего дня маялся в собственном кабинете, сходя с ума от бумажной волокиты – важной, нужной, при этом чертовски бестолковой, ненавистной. Благо, первую провёл в зале. У спортсменов, чьи имена на слуху, а лица растиражированы, существует пик спортивной формы. Они могут позволить себе быть как в форме, так и не в форме. Те, чьи лица не показывают по телевидению, обязаны всегда находиться на «пике» – это не вопрос престижа, победы, это вопрос жизни и смерти. Победы в другом значении слова. Никто не поставит тебя не пьедестал, не вручит кубок, медаль на верёвочке. Не прилетела пуля в лоб тебе и товарищу – вот твоя победа.

Посмотрел в окно. День знаний, надо же. Формально даже не первое сентября – празднование назначено на выходной, чтобы все смогли приехать. На улице едва ли не тропическая жара, солнце словно взбесилось. Сейчас бы развалиться на шезлонге, потягивать пиво, оценивать красоток через солнцезащитные очки, прикидывая, с кем именно провести ближайшую ночь, а не торчать в душном кабинете.

Вместо красавиц мелькали лица таких же мужиков, как сам Калугин. Некоторые, давно перешедшие на штабную работу, с пропитыми мордами и выпирающим, рыхлым пузом, другие подтянутые, спортивные, как молодые гончие псы. Пиво заменил кофе из автомата, солнцезащитные очки – дёргающая боль у глаза: тупейшим образом пропустил удар. Задумался. На рефлексах увернулся, однако Маге удалось Игната слегка задеть.

– Что с тобой? – протянул руку Мага. – Соберись.

– А-ай, – недовольно фыркнул Игнат, небрежно махнув рукой.

Потом молоденькая медсестричка в санчасти старательно прикладывала холод к глазу полковника, со всей ответственностью натирала скулу гелем и строила глазки.

– Если будет болеть, примите обезболивающее, – попыталась серьёзно говорить Лена – так звали медсестру, но все называли её Лёля, Лёлька или Алёна, Алёнка.

– Так точно, – улыбнулся Игнат.

Игнат вышел, не забыв подмигнуть Лёльке, заставив девчонку зардеться. Не зря мужики кругами вокруг медсанчасти бродили, словно мёдом им намазано. Впрочем, когда было иначе? В царстве тестостерона любая дурнушка автоматически превращалась в Царевну-Лебедь, а Лёля дурнушкой не была. Хорошенькая. Молоденькая. Аж приятная дрожь пробивает, когда смотришь.

Освободился ближе к позднему вечеру, глянул телефон. По-прежнему одно сообщение от матери, пара пропущенных от неизвестных номеров, от Шуры – тишина. Дуется ёж, обижается. Игната, вопреки собственному эгоизму, радовал такой демарш.

Шёл третий день молчания Шуры. Нет, она конечно разговаривала. Здоровалась, задавала вопросы, интересовалась делами, как и полагается хорошей жене. Готовила, убиралась, наглаживала, не придерёшься даже при желании. В остальное время сидела в гостевой, которая сама собой превратилась в мастерскую Шуры. Игнат заглядывал несколько раз в царство бус, ободков, серёжек, ко-кош-ни-ков. Не узнал собственную комнату, с трудом поверил, что «творческий беспорядок» – дело рук жены-аккуратистки. Ничего не сказал. Хочется ей корпеть над ерундой ручной работы – пожалуйста.

Первую ночь после разбитой вдребезги вазы вздумала уйти спать в гостевую. Молча взяла ночную сорочку, потопталась на пороге, развернулась и ушла. Игнат добропорядочно таращился в потолок не меньше десяти минут, давая жене возможность одуматься. Самой!

Встал, зашёл в комнату, ставшую мастерской Шуры и, видимо, в её воображении – спальней. Шура устроилась в центре кровати, натянув тонкое одеяло на нос и оставив лишь перепуганные глаза да привычно всклокоченные пряди волос по линии лба и у висков.

Игнат постоял, сверля взглядом притихшую жену, та лишь выразительно моргала, время от времени морща в панике нос. Вы только посмотрите на этого принципиального, с торчащими иголками и зелёными глазами ежа! Нагнулся, заграбастал одним движением худенькую, чертовски соблазнительную фигурку, поднял на руки. Хотел было перекинуть через плечо, как пещерный человек, приложить ладонью по упругим ягодицам, но остановил сам себя. Не ровен час задерётся сорочка, покажутся трусы – и получите ежа в обмороке, распишитесь.

Зашёл с ношей в семейную спальню, опустил на постель, укрыл одеялом, так же, до самого носа, нагнулся, поставив руки по бокам перепуганного создания, и сказал:

– Спать будешь в кровати со мной.

– Всё равно ничего не будет, – пропищала Шура. – У нас с тобой. Сегодня.

Игнат от неожиданности приоткрыл рот, оглядел то, что видит… всё та же Александра Ермолина, теперь Калугина, Шура. Не подменили инопланетяне, не повлияли магнитные бури, а оказывает сопротивление.

– Обойдусь. Спать ты будешь в одной постели с мужем. Понятно? – Он совсем немного надавил интонацией. – Я, между прочим, извинился. Цветы подарил, – добавил зачем-то Игнат, скосив взгляд на вазу с некрупными розами с нежными бутонами, под стать Шуре. – Недостаточно?

Шура вздохнула в ответ, уткнулась носом в подушку, изображая крепкий сон.

Утро прошло обыкновенно. Привычный завтрак. Сухой поцелуй в щеку от Шуры, потому что попросил. Стойка, как по команде «смирно», когда Игнат в ответ поцеловал Шуру у краешка губ, отметив сладкий запах, притягательный, словно он пчела, а губы Шуры – цветок, наполненный нектаром.

Вечером Игнат явился почти к полуночи, пришлось задержаться. Позвонил Шуре, сказал, чтобы не ждала, ложилась спать. Не хватало, чтобы она стоически сидела у окна среди ночи, дабы накормить муженька поздним ужином. Она действительно легла, можно сказать – дисциплинированно. Только снова в своей комнате, устроившись щекой на столе – как сидела за своими поделками, так и уснула.

Игнат вздохнул, аккуратно отложил в сторону бусины, поднял Шуру и отнёс в кровать. Она встрепенулась спросонья, попыталась вырваться, неуклюже взмахнув руками, пришлось прижать сильнее. На постели притихла, смотря из-под ресниц, Игнат вздохнул, подоткнул одеяло вокруг свалившегося счастья, ушёл на кухню. Когда вернулся ёж вовсю сопел, обняв подушку.

Какого лешего, спрашивается, мама с папой родили его мужиком из плоти и крови, а не пуховой, текстильной продукцией? В тот момент он бы не отказался отказаться в объятьях законной жены.

Игнат позвонил домой, предупредил, что скоро будет. На том конце провода благодушно сказали нейтральное: «хорошо» и тут же положили трубку. Продолжает злиться. Справедливости ради, есть за что.

У Игната действительно сорвало крышу в тот вечер. Ритка – его безумие, наваждение, сумасшествие. Он, как Пигмалион, сотворивший Галатею, считал своё создание безупречным, вот только… по здравому размышлению, ему совсем ненужным.

Он поморщился, отгоняя бессмысленные воспоминания. Давно пора вытравить Ритку из сознания. В сердце её никогда не было. По гамбургскому счёту там не было никого, обходился до тридцати пяти.

Вспомни чёрта, он появится. Едва Игнат миновал проходную, как услышал знакомый голос:

– Привет. – На него невозмутимо смотрела Ритка.

Летнее платье открывало ноги до середины бедра, кокетливый разрез шёл и того выше, открытое декольте в V-образном вырезе подчёркивал массивный кулон из белого золота – подарок Игната. Обманчиво лёгкий макияж, небрежная причёска, линзы в глазах, подчёркивающие натуральный цвет.

– Привет. – Игнат окинул взглядом приветствующую. Красота, да и только.

– Чем планируешься заниматься? – как ни в чём не бывало продолжила Ритка. Словно на днях её не бросили посредине оживлённого проспекта одну в такси.

– Домой пойду, – усмехнулся Игнат.

– Домо-о-о-ой? – протянула Ритка. – Хорошо дома?

– Не поверишь, отлично. – Игнат приподнял бровь, этим самым спрашивая, какая шлея попала под хвост давней подруге тела. Спросил с нескрываемой усмешкой: – Случайно мимо шла?

– Издеваешься? – сверкнула зубами Ритка. – Делать мне нечего, случайно после работы сюда тащиться? Я к тебе, – без обиняков добавила она, не сомневаясь, что не прогонят.

– Какая честь, – ухмыльнулся Игнат, отдавая должное прямоте Ритки.

В том числе и за эту черту она нравилась ему. Безапелляционная прямота, иногда на грани со скандальностью не на шутку заводила, наравне со стревозностью и вызывающей красотой.

Кинул взгляд на служебный автомобиль, рядом вытянулся водитель, не смотря в упор на Калугина, но и не выпуская из поля зрения – в любой момент услужливо подъедет. Игнат подал знак, что придётся подождать начальство.

Сажать в машину Ритку Игнат не собирался, вести какие-либо разговоры при посторонних тем более. Водитель, естественно, не дурак, что бы ни происходило в салоне, он будет молчать, если дорога благополучная жизнь своя и родственников, однако многолетняя привычка Игната дистанцироваться давала о себе знать.

– Что-то хочешь сказать? – Игнат пошёл по тротуару, примеряя шаг под неспешный Риткин, та выписывала на шпильках.

– Уточнить хочу, что это было? В такси, – тут же добавила она, предвосхищая уточняющий вопрос.

– Я поехал к себе домой, ты к себе, – пожал плечами Игнат. – Если поехала, конечно.

– К молодой жене помчался? – пропела Ритка.

– К кому же ещё? Она бы сильно расстроилась, не приди я ночевать, – с наглой улыбкой ответил Игнат.

– Тебя интересует её мнение? – Ритка облизнула губы быстрым движением кончика языка. Игнат невольно задержался взглядом на влажном, многообещающем рте. – Боишься расстроить крошку-староверку?

Игнат сжал челюсть на долю секунды. Зачем он рассказал в пьяном угаре, что женился на молоденькой девушке из «своих»? Хотя, что именно из «своих», Ритка всё равно бы поняла. Всегда знала, что именно случится, когда он созреет для брака. Не светило ей стать женой Калугина, уродилась не той масти, не той религии были мама с папой.

– Она моя жена. – Игнат сознательно подчеркнул «жена», указывая Ритке на её место. – Естественно, я боюсь её расстроить.

– А меня, значит, не боишься? – На жалкую долю секунды с Риты слетел образ томной львицы.

– Тебя можно расстроить? – проигнорировал увиденное Игнат.

Они это уже проходили раньше, тогда истинные чувства Ритки не имели значения, сейчас – тем более.

– Ты не инфляция в стране, чтобы я из-за тебя расстраивалась, – засмеялась Ритка, вернув облику свойственное ему снисходительное высокомерие.

– Рад, что у нас взаимопонимание, – в тон ей ответил Игнат и решил свернуть разговор: – Прости, я спешу.

Присутствие Ритки, её обалденного тела, вызова, который она бросала одним своим появлением, будоражило Игната. Заставляло мысли выстраиваться в определённом направлении, руки сами тянулись впечатать податливое тело в себя, стащить бельё, унять, наконец, желание, которое становилось с каждым днём невыносимей. Он живой человек, мужик, который не привык обходиться в мирной, гражданской жизни без секса. Искушение в лице соблазнительной бабы рядом откровенно нервировало.

– Подбросишь? – мгновенно нашлась Ритка.

– Я спешу, – по слогам проговорил Игнат. – Тебе такси вызвать?

– Не стоит, – небрежно взмахнула она рукой, демонстрируя кровавый маникюр, поднесла телефон к уху, кому-то проговорила нараспев: – Зайчик, заберёшь меня?..

Игнат не стал дослушивать, безынтересно, что там за «зайчик» появился у Ритки. Всё ещё старый депутат или уже новый бизнесмен? Подал знак водителю, тот подъехал. Махнул на прощание Ритке, сел в автомобиль, сказал, куда ехать, закрыл глаза, откинувшись за спинку заднего сидения.

По пути купил цветы, на этот раз букет ярких, как игрушка, гербер. Шура молоденькая, ей должно понравиться.

Квартира встретила ароматами домашней еды, негромкой, ритмичной музыкой, доносившейся из кухни. Игнат разулся, быстро помыл руки, заглянул туда, откуда шли запахи и звуки, прихватив букет. Шура пританцовывала у плиты, помешивая что-то в сковороде. Коса, лёгкое платье выше коленей, поясок, обхватывающий тонкую талию, подол, струящийся по соблазнительным формам, бёдра, покачивающиеся в такт музыке, – восхитительная картина.

Какая же ты, Шура? Что прячется в хорошенькой головке? Что там, за мистической зеленью глаз? Она слушала «Король и Шут» в свои-то двадцать три года. Покачивала головой под разорвавшую когда-то чарты «Куклу колдуна».

Как скромный внешний облик и покладистость уживаются со смелостью перечить мужу, пусть в малом, крошечном, почти незначительном, но перечить! А истинная христианская вера – с хоррор-панком?

Игнат бесшумно подошёл со спины к Шуре, та уже отодвинулась от плиты вдоль столешницы. Поставил руки с двух сторон от фигурки в платье, опираясь о стол. Шура вздрогнула, замерзала. Он нагнулся под её рост – после рослой Ритки Шура казалась совсем крошкой, несмотря на соблазнительные формы, – это было необычно и чертовски заводило. Впрочем, прямо сейчас Игната заводило всё. От запаха волос, до влажного дыхания сквозь приоткрытый рот – Шура резко развернулась, испуганно посмотрела на мужа.

– Ты осталась с ним вдвоём, не зная ничего о нём, – пропел он тихо.

Шура оказалась зажата вплотную между телом Игната и столешницей. Смотрела в глаза, не моргая, окутывая дурманом, отравляя острым желанием.

– Всё происходит будто в страшном сне, и находиться здесь опасно мне… – вдруг подпела она вполголоса, от чего у Игната сорвало стоп-кран.

Одним движением он обхватил тонкую талию, прижал к себе, другим обхватил затылок, давая понять, что вырваться не получится, не в этот раз. Тут же накрыл губы губами, сразу завоёвывая пространство, навязывая агрессивные поступательные движения, не позволяя отстраниться, увернуться, отказаться от ответа.

Шура отвечала, не так, как нужно было оголодавшей мужской натуре Игната, но отвечала, и этого было достаточно, чтобы окончательно сойти с ума. Подхватить на руки, быстро добраться в спальню, там опустить на кровать, прервав поцелуй лишь на пару секунд, чтобы позволить Шуре перевести дыхание, и тут же продолжить начатое на кухне.

Где-то на уровне рефлексов Игнат вспомнил, что Шура напрягалась всякий раз, когда оказывалась под ним, зажатая в горизонтальном положении. Он сразу перекатил её на себя, удержал, продолжил целовать, тем временем ныряя руками под лёгкую ткань платья, ощущая шелковистую, горячую кожу – невероятно, божественно, за гранью привычного удовольствия.

Шура заёрзала, вцепилась в плечи Игната, впивая ногти, начала отвечать более страстно, почти отчаянно, хаотично. Он быстро перевернул девичью фигуру на бок, верно истолковав происходящее. Несколько движений, налившаяся слезами зелень глаз, напрягшееся в ожидании тело и несдержанный, наполовину испуганный вскрик стал наградой за сообразительность.

Шура всё ещё мелко дрожала, когда спрятала лицо в ладонях, кажется, не дыша то ли от страха, то ли от стыда.

– Шура? – Игнат подтянул на себя испуганного ежа, подул на торчащие, взопревшие завитки волос у лба и висков. – «Брак у всех да будет честен и ложе непорочно; блудников же и прелюбодеев судит Бог». Понимаешь, что это значит?

– Что в браке нет блуда, – вздохнув, ответила Шура, отвела руки от лица, приподнялась, посмотрела в упор на Игната, спросила: – Откуда ты знаешь послание Апостола Павла?

– «И утешайся женою юности твоей, любезною ланью и прекрасною серною: груди её да упоявают тебя во всякое время, любовью её услаждайся постоянно», – добавил, то что вспомнил из книга притчей Соломоновых Игнат и, наконец, пояснил, откуда засели цитаты в его мозгу: – Твоя свекровь – профессор кафедры Истории Церкви, в детстве я много времени проводил у неё на работе.

– А-а-а-а, – протянула Шура.

– Обращайся, – подмигнул Игнат через силу.

Беседа – это, конечно, прекрасно, но мысли Игната блуждали вокруг «утешения юною женою», тогда как жена резко вскочила и понеслась прочь из спальни, на ходу одёргивая подол. Пришлось встать, последовать за Шурой на кухню, где клубился дым и отвратительно воняло гарью.

– Я курицу сожгла, – пискнула Шура, подлетая к плите.

– Значит, пойдём в ресторан, – ответил Игнат, распахивая настежь окна в кухне.