Глава 18

Шура погрузилась в воду, фыркнула, случайно опустив нос к голубой глади. Поплыла вдоль бортика, стараясь не намочить собранные наверх волосы. Остановилась в углу бассейна, уцепилась за поручень и принялась болтать ногами, очевидно получая удовольствие от происходящего.

Игнат не выдержал, нырнул в тёплую воду – бассейн с подогревом, – проплыл под водой от бортика до бортика, выскочил перед самым лицом Шуры, испугав её:

– Ой, – пискнула она, уставившись на мужа.

Даже на фоне лазоревый воды глаза Шуры отливали мистической зеленью. Если внимательно присмотреться, то был виден оливковый ободок, кошачьи, желтоватые разводы от зрачка по всей радужке. Шура несколько раз моргнула влажными густыми ресницами, решая для себя, как реагировать на нарушение личных границ собственным мужем.

– Как тебе? – чтобы сказать хоть что-то, выдавил Игнат, пододвигаясь вплотную к стройному, почти обнажённому телу.

Обнял одной рукой за талию, второй оттолкнулся от бортика, вынуждая Шуру выпустить из рук поручень и перехватить шею Игната.

– Что именно? – пробормотала Шура.

– В гостях.

– Всё хорошо, – ожидаемо ответила жена, впрочем, ни на что другое Игнат не рассчитывал.

– А если честно? – шепнул он почти в Шурины губы.

Остановился буквально в нескольких миллиметрах от влажных губ напротив, одновременно лишая возможности оттолкнуться, увернуться, ускользнуть.

Достаточно игр, у Игната закончилось терпение несколько недель назад, если он в принципе мог когда-либо похвастаться этой добродетелью. Он мужчина, муж, нет никакого смысла тянуть с тем, что нужно было сделать месяц назад, даже почти полтора.

Глаза у Шуры распахнулись, стали круглыми как блюдца, когда Игнат качнул бёдрами и упёрся очевидным результатом близости с телом жены. Переместил руку с талии на бёдра, а после нырнул под плавки Шуры, бесцеремонно обхватывая упругие ягодицы.

– Как тебе? – повторил он вопрос, понимая, насколько двояко тот звучит.

– Непривычно, – промямлила Шура, вряд ли имея в виду генеральские хоромы.

– Привыкнешь, – пообещал, Игнат, накрывая ртом губы жены.

Гори всё синим пламенем! Сколько можно терпеть, верить в собственную добродетель, которая распрощалась с Игнатом ещё в далёкие дни учёбы.

– Ещё понравится, – добавил он, когда оторвался от губ, сквозь морок понимая, что если не остановится немедленно, совершит то, о чём будет жалеть до конца дней – лишит невинности жену в бассейне родительского дома.

– П-с-с-с, – вдруг Игнат услышал из-за спины.

Обернулся. На бортике, со стороны дома, сидел Николай, с осуждением глядя на парочку, лишь в уголках глаз плясали Калугинские черти.

Игнат вопросительно посмотрел на брата:

– Чего тебе?

Тот лишь показал рукой на дом, напомнив, что на бассейн выходят не только окна «детских» Славки и Леры, но отцовский кабинет. Нравы в родительском доме не настолько строгие, как в Кандалах, у Фёдора или Михаила, но голову включать, соображать, где находишься, что делаешь – необходимо.

Игнат помнил, какой разгон устроил отец Николаю, когда застукал его с женой за непотребством среди ночи на общей кухне. Существует спальня, баня, личная квартира – не для чего демонстрировать супружеские отношения всему миру, особенно, если могут увидеть младшие, ещё неискушённые. В молодости, Игнат уверен, отец бы не придал значения подобному, но с годами Степан Миронович становился строже и строже. Виделась в этом двойная мораль, лицемерие, только не детям решать, по каким законам жить родителям, их дело – не ходить в чужой монастырь со своим уставом.

Как отреагирует отец на выходку Игната – неизвестно. Лена – желанная невестка. Шура определённо нет. Единственное её достоинство в его глазах – единоверка, «своя».

Игнат отпустил Шуру, коротко чмокнул в нос, с удовольствием посмотрев, как заалели щёки. Задвинул одним движением жену за спину от взгляда Николая, не потому что думал, что брату интересна Шура, а для её комфорта. Пусть ёж отдышится.

– Тёплая вода? – перевёл разговор Николай.

– Отличная, – ответил Игнат.

– Пойду, переоденусь. Присоединюсь, – улыбнулся Николай и двинулся по дорожке в сторону дома.

– Я тоже пойду, – прошептала Шура за спиной Игната.

Он повернулся, проводил взглядом, наблюдая, как подплывает к бортику и выбирается из воды стройная фигурка жены. Двинулся следом. Не успела та ступить на землю, как Игнат подал полотенце, заодно укутал с головы до ног, хоть и тепло, как в разгар лета, но осень своего не упускает, изредка протягивает холодным ветерком.

Остаток дня прошёл спокойно. Отец или не видел «бесчинств» сына, или предпочёл не заметить. Николай с семьёй уехал после дневного сна дочери, мать заметно огорчилась: она видела внучку не так часто, как хотелось бы, но удерживать не стала. Олег нетерпеливо поглядывал на часы, отсчитывая минуты до момента, когда можно будет прыгнуть в машину, рвануть навстречу приключениям на собственный половой орган. Не так много свободного времени у младшего офицера, чтобы разбрасываться им, однако приглашение в родительский дом не то мероприятие, которое можно проигнорировать. Лера и Слава были заняты своими пятнадцатилетними делами, лишь к ужину понуро вышли к столу.

Шура чувствовала себя более неловко, чем до инцидента в бассейне. Игнат сглаживал ситуацию, но жена была натянута как струна. Дёргалась, время от времени смотрела на новоявленных родственников, будто те аллигаторы, которым притащили в жертву девственницу, и прямо сейчас её сожрут живьём.

Мать настаивала, чтобы Игнат с семьёй остался ночевать, комната на втором этаже была готова, но пришлось отказаться. И в прежние-то времена не горел желанием находиться под родительской крышей, сейчас, глядя на Шуру – тем более.

– Игнат, – воспользовалась мама ситуацией, пока Шура вышла из комнаты по нужде, и они остались в гостиной вдвоём. Остальные высыпали на улицу прощаться с Олегом, потом с самим Игнатом и его женой.

– Что? – Ему не понравилось выражение лица матери. – Говори.

– Как ваши дела с Шурой?

– Отлично наши дела.

Что ответишь? Что за полтора месяца толком не узнал собственную жену, даже не переспал с ней? Признание года от сына, которого за распутство прижали к ногтю матримониальными планами. Причём «распутство» – одно из самых мягких выражений в этом случае.

– Мне кажется, или Шура не слишком хорошо адаптируется?

Игнат хотел бы ответить: «Кажется», но смысла во лжи не было. Мама видела на сто шагов вперёд, знала каждого из своих детей как облупленного, поэтому он никогда матери не врал, просто не пускал на свою территорию, впрочем, как и любого другого. Никогда не делился личным, сокровенным.

– Вот здесь, – мама протянула заранее исписанный блокнотный лист, – координаты молельного дома нашего согласия. – Игнат мельком глянул на строчные буквы. – Ближе нет, – развела она руками. Ничего удивительного, согласий в старообрядчестве много, удивительно, что ближе пятисот километров жили единоверцы. – Съезди сам, свози Александру.

Игнат с сомнением посмотрел на мать. Старообрядческий молельный дом – это не православный храм, где рады любому потенциальному прихожанину. Нужно принадлежать определённому согласию, жить по законам божьим, а не мирским, чтобы просто переступить порог. Про беседу с наставником, главой – даже разговора вести не стоит.

– Не для чего, – нахмурился Игнат.

– Тебе не для чего, – мама мягко сделала акцент на «тебе». – Шуре необходимо.

– Я не хочу, чтобы ей продолжали забивать голову… – Он хотел было выразиться экспрессивно, от всей души, наткнулся на взгляд матери, проглотил слова.

Существуют границы, за которые заходить запрещено. Красная линия. Огромный знак «Стоп».

– Попробуйте, – всё-таки продолжила мама. Профессор умела давить вербально, делала это виртуозно, со скрытой агрессией хищника, прикрытой мягкостью домашней кошки. – Вероятно, для Александры такой вариант лучше психолога.

– Хорошо, ты права, – согласился для вида Игнат, взял протянутый листок.

Шура стояла у входной двери: она тактично отошла, увидев, что мать задержала сына. Слышала ли жена разговор, Игнат не мог понять, давала о себе знать вбитая с детства привычка сдерживать эмоции – по Шуре было неясно, что она чувствует на самом деле. Сейчас она нервничала, но не больше, чем час назад, в разгар ужина, под сверлящим взглядом свёкра, прибавил ли потенциально услышанный разговор со свекровью беспокойства ежиным мозгам, кто знает.

– Домой? – Игнат нарочито широко улыбнулся, обнял жену за тонкую талию, привычно запуская пальцы под тоненький поясок на платье, и шепнул: – Поехали.

Лера со Славой щебетали на прощание с Шурой, договаривались созвониться в ближайшее время. Олег облегчённо помахал рукой – его ожидал более приятный досуг, который вряд ли можно заменить лепкой пельменей и общением с полуторагодовалой племянницей. Мать обняла сына, невестку. Отец воздержался от проявлений чувств, пожелал доброго пути и тут же скрылся из виду.

– Расстроилась? – прямо спросил Игнат, наблюдая понурое личико ежа – волосы привычно выбились из косы, кучерявились у линии лба, ушей, шеи.

За руль он сел сам. Во-первых, спешил домой, во-вторых, Шура была словно выжатая губка – состояние точно не для вождения, с её-то крошечным опытом.

– Нет, – ответила Шура.

Игнат покосился на жену, у поворота на трассу остановился, заглушил мотор, посмотрел в окно на уходящие сумерки, вот-вот опустится вечер, а потом вступит в свои права ночь.

Взял в руку женскую ладонь, перебрал каждый палец. Закрыл глаза, словно провалился в нирвану, огладил тонкие фаланги, мягкие подушечки, прочувствовал, протянул через себя папиллярный рисунок. Поднёс к губам, оставил лёгкий след на каждом пальце, опустился на запястье, ощутил губами, как безумно колотится жилка, прижался к сгибу локтя – горячему, шелковистому, пахнущему цветами, летом, юностью… любовью.

Двинулся дальше, настойчиво притягивая девичью застывшую фигурку к себе, пока та не дрогнула, не подчинилась обмякнув. Позволила прижать себя крепко, жарко.

– Прости меня, Шура, – шепнул он в приоткрытые губы, извиняясь за всё разом. – Прости.

Шура удивлённо посмотрела в ответ, ничего не сказала, но на осторожный поцелуй ответила, более того, углубила, почти перехватив инициативу.

Дорога тянулась, как никогда медленно, словно трафик замедлился раз в двести. Время напоминало натянутую до предела фитнес-резинку, которую продолжали упрямо тянуть, так же чувствовал себя Игнат – одно дуновение воздуха, и он лопнет от напряжения, взорвётся к чертям собачьим.

Оставаться в трезвом уме помогало понимание, что от его нетерпения ничего не изменится. Нервозность передастся Шуре, что не пойдёт на пользу планам Игната на сегодняшнюю ночь. И мягкая ладошка, которая пахла цветочной сладостью, в его руке – совершенно бесподобное чувство.

На парковке Игнат подал Шуре руку, помог выбраться из автомобиля, нетерпеливо хлопнув дверью. С трудом воздержался от того, чтобы не подхватить девичью фигурку на руки, не оставить следы на тонкой коже шеи, как одуревший от аромата жертвы охотник.

Привычным движением притянул к себе за талию, нырнув пальцами за поясок платья. Быстро, уверенно повёл в сторону лифтов, держа крепко, словно Шура могла вывернуться, ускользнуть, отказать. Не успели металлические двери плавно сомкнуться, как зеркала кабины отразили мелькнувшую зелень глаз, которую мгновенно скрыли веки, – она зажмурилась, когда Игнат впечатал в себя желанное тело.

– Шура, посмотри на меня. – Игнат опустил голову, приподнял острый подбородок Шуры, впившись взглядом в дрогнувшие губы. – Посмотри, пожалуйста, – повторил он шёпотом, дождался, когда ресницы распахнутся, зелень сосредоточится на нём. – Постарайся не бояться, – продолжил он, опуская руку на ягодицы, вдавливая пахом в упругий девичий живот.

В прихожей, как только захлопнулась дверь, он сразу подхватил жену на руки и отправился в сторону спальни, только и успев, что скинуть свою обувь. Босоножки с хлястиком вокруг щиколотки остались на обладательнице стройных ног.

Уложил на кровать, лёг рядом, хотя единственное желание было навалиться сверху, накрыть собой, почувствовать трепет тела внизу. Провёл рукой по гладкой ноге от щиколотки до внутренней стороны бедра – самой нежной, сокровенной его части, горячей. Приподнял ногу, огладив, согнул в колене, опустился к щиколотке, быстро справился с хлястиком. За ним последовал второй, что вызывало удивлённый взгляд Шуры.

А ведь это всего-то женская обувь, наивный, удивлённый ёж… Не ряд пуговок на лифе платья, не скрытая молния сбоку, не застёжка бюстгальтера, кокетливо мелькнувшая спереди крошечной бусинкой.

Игнат расправился с женской одеждой почти мгновенно, не давая очухаться Шуре, прийти в себя, пойти на попятную. Но, похоже, она не собиралась этого делать, напротив, почти нетерпеливо дёрнула вверх футболку мужа, помогая ему обнажиться. С молнией на джинсах разобрался сам, Шура стыдливо спрятала руки, но взгляда не отвела, до белизны прикусив нижнюю губу.

– Всё хорошо., – Игнат улыбнулся, лёг рядом на бок, прижал застывшую Шуру к себе, обнял одной рукой, другой освободил несчастную губу из плена зубов.

Опустил губы к губам, лизнул по нижней, ставшей чувствительной, огладил верхнюю. Скользнул внутрь, ловя цветочный запах, вперемежку с горячим, влажным, прерывистым дыханием. Углубил поцелуй, постепенно наращивая напор. Контролировал собственные движения, порывы, жадность, ненасытность, с которой необходимо было наброситься, вцепиться, врезаться, ворваться, взять. Обладать здесь, сейчас, до скончания веков…

Он почти потерялся в собственной похоти. В тихих, срываемых почти насильно женских стонах. В оглушающем сердцебиении, которое отдавалась в ушах, шумело в голове бесконечным гулом, ульем желаний, оставленных на будущее, на следующий раз. Почти погряз в капельках жемчужного пота, который проступил на шее, груди, у женского пупка – настолько соблазнительного, нестерпимо желанного, что терпение балансировало за гранью человеческих возможностей.

И всё-таки он довёл тело Шуры до той самой готовности, когда сознание позволяет вынырнуть тайным, покрытым стыдом желаниям. Однако отчётливо помнил, что сверху нельзя, как бы ему ни хотелось, ни считалось менее травматичным – нельзя. И хотя не забыл про предохранение, позже попросту передумал – вандализм лишать невинности собственную жену в презервативе.

Приподнял Шурину ногу, закинул себе на бедро, зафиксировал тело так, что вывернуться не выйдет при всём желании. Осторожно вошёл, совсем немного, проваливаясь в зелень глаз, как в колдовской омут, на дне которого мелькнули сдерживаемые слёзы.

– Скажи, – шепнул Игнат, продавливаясь дальше, встречая рефлекторное сопротивление. – Скажи, что ты чувствуешь.

Он надавил сильнее, вошёл наполовину, остановился. Почувствовал, как впиваются ногти в его плечи.

– Не молчи, – повторил он. – Скажи, хорошая моя.

В момент, когда Игнат двинулся дальше, Шура, наконец, отмерла. Из глаз брызнули необходимые слёзы обиды, может быть, даже разочарования. Честные эмоции, которые были необходимы Игнату, которые в тот момент он считывал, как с открытого листа книги, но хотел слышать. Понимать, что и Шура их осознаёт, принимает. Не стыдится.

– Мне больно! – пожаловалась она. – Больно…

– Я знаю. – Игнат прижал Шуру сильнее, начал осыпать мелкими поцелуями лицо, по которым текли солёные, горячие слёзы. – Потерпи, потерпи немного. Совсем чуть-чуть.

Терпение действительно было на исходе, требовалось несколько сильных движений, чтобы довести процесс до логического завершения. Игнат посмотрел на взлохмаченные волосы, вьющиеся у висков, острый подбородок, зацелованные, приоткрытые губы, покрасневший кончик носа, порозовевшие щёки. Бледную шею, на которой быстро-быстро билась венка, выдавая волнение хозяйки, точно так же, как и взволнованный взгляд зелёных глаз.

– Сейчас, – пообещал он.

Запустил руку в густые волосы Шуры, почти расплетая косу. Прижал к груди, долго целовал, отвлекая, а сам в это время постепенно наращивал темп, от которого кружилась голова, перехватывало дыхание. От последних движений, размашистых, сильных, ритмичных, Игнат взорвался настолько острым удовольствием, что на мгновение перестал видеть, слышать, дышать, существовать на планете Земля – испарился, как при ядерном взрыве. Распался на молекулы, рассыпался в прах.

Острая боль была ему ответом, наряду с удивлённым взглядом Шуры – кусать мужа во время его оргазма женщин в патриархальном обществе точно не учат.

– Ой, – пискнул ёж, внезапно показавший, что зубки у него не для декорации. – Я сделала тебе больно. Случайно.

– Мы квиты, – усмехнулся Игнат, легонько поглаживая всё ещё дрожавшую Шуру. – Только неслучайно.

– Но так и должно быть. А вот…

– Попытка искусать обидчика – тоже физиология, – спокойно ответил Игнат.

То, что брачная ночь состоялась и наконец-то удалось снять полуторамесячное напряжение, от которого буквально срывало крышу – ничто, по сравнению с тем, что Шура честно сказала то, что чувствовала, наверняка воображая, что муж хочет слышать другое, и даже укусила, когда боль показалась нестерпимой. В некотором роде именно это можно считать потерей девственности, а не банальный физиологический акт – так думал Игнат.

С физиологией они разберутся, главное достижение – отсутствие страха озвучить свои чувства, эмоции, мысли.

– Пойдём-ка в ванную, – предложил он и добавил полушутливо – Прежде чем продолжить, стоит вспомнить о прозе жизни – гигиене.

– Продолжить? – Шура ошарашено уставилась на Игната. – Я не хочу…

Отлично! Продолжай говорить честно, девочка! Высказывай сомнения, отказывайся, проси, плачь, бей вазы, кусайся. Живи!

– Вообще-то, секс – приятная штука, – спокойно сказал Игнат, поднимаясь с кровати.

Бельё, простынь и любую другую возможность прикрыть наготу он проигнорировал сознательно. Встал напротив обалдевшей Шуры, которая уставилась… нет, вовсе не на сногсшибательную улыбку собственного мужа.

– Думаю, стоит показать тебе эту сторону медали, – продолжил он, наблюдая, как Шура натягивает одеяло на нос, и решил окончательно добить жену: – Довести тебя до оргазма, например.

– Нет! – взвизгнула та в ответ, рефлекторно обхватив район живота руками.

– Не так, – засмеялся Игнат и пообещал: – Есть несколько способов, какой-нибудь тебе обязательно понравится.