Глава 20

Всю дорогу к номеру Шура молчала, сосредоточено жевала нижнюю губу, чем изрядно нервировала Игната.

– Может быть, ты скажешь, что случилось? – спросил Игнат, когда за их спинами закрылась дверь номера.

Шура ощетинилась, нахмурилась, тряхнула головой, словно отгоняла неприятные воспоминания, помолчала с минуту, глядя в окно, где катилось к горизонту солнце. Сказала:

– Ничего.

– Не нужно обманывать, – одёрнул Игнат жену.

«Ничего»? Настолько «ничего», что сначала вынырнула из скорлупы, расстреляв несчастную мишень в пух и прах, а потом едва не сгрызла собственную губу. Понятно, что-то сказали кумушки, может даже специально, только не пойдёшь разбираться с чужими жёнами, когда есть своя – похожая на насупившегося ежа. Пыхтящего, недовольного.

– Шура? – Игнат сделал несколько шагов к Шуре, обхватил личико двумя ладонями, приподнял голову, вынудив посмотреть в глаза. – Ответь, пожалуйста.

– Ничего страшного, – повторила она, отводя взгляд.

– Что сказали те дуры? Они ведь что-то тебе сказали? – Игнат прищурился, всмотрелся в резко порозовевшее лицо.

– Не мне, – выпалила Шура и, видимо, опомнившись, что ляпнула лишнего, замолчала, перевела взгляд на Игната. Насупилась сильнее и вдруг произнесла севшим от волнения голосом: – Рита лучше меня, да?

– Нет, Рита ничем не лучше тебя, – твёрдо проговорил Игнат, понимая, что главный свой вопрос Шура задала и будет ждать на него ответа. Заговаривать зубы смысла не было.

– Расскажи мне про неё, – выпалила Шура. – Эта та женщина, на фотографии?

Игнат нахмурился, пытался понять, какой фотографии? В его телефоне? Возможно, там остались фото с Риткой, он не проверял. Выходит, Шура проследила, прошерстила? Кра-со-та.

– В учебнике «Военная топография», – пояснила Шура.

– Скорей всего, – поморщился Игнат.

Он забыл, что дома валялся столетний учебник, неизвестно как оказавшийся в квартире при переезде. Естественно, вспомнить какую-то фотографию не смог. Зато отлично знал, что не отличался сентиментальностью, в цифровой век печатать фото – увольте. Ритка же любила, заявляла, что «в бумажном носителе есть душа», потому могла оставить пару фоток.

– Что ты хочешь знать? – Игнат пытливо посмотрел на Шуру.

Вдруг вспомнились слова Фёдора Алексею: «Потому и развелись, что ни терпения, ни уважения, ни смирения в нас не было. Если до свадьбы дотерпеть не может, то и после терпеть не станет». Тогда они показались вопиющей глупостью, мракобесием, но сейчас вдруг Игнат увидел в них смысл, поверхностный, неясный, как рябь на воде от брошенного камня, которая пройдёт через минуту, и все же смысл.

– Прости, Шура, у меня были женщины, я не достался тебе невинным юношей, – вздохнул он. – Паршиво вышло, нечестно по отношению к тебе, но…

Какого беса он оправдывался? За что? За то, что до тридцати пяти лет не просидел в девственниках? Хорош жених бы был: неопытная жертва застоя в предстательной железе. Но, чёрт возьми, как же невыносимо видеть боль в глазах Шуры!

Что можно ответить на простую просьбу: «Расскажи мне о ней». Не рассказать нельзя, рассказывать – тоже.

Игнат встретил Ритку около десяти лет назад. Заскочил в медсанчасть лейтенантом в поисках таблетки от головной боли, последствия ночного возлияния, и пропал. Потерялся в синем омуте глаз и откровенном декольте белого халатика. Встал, как вкопанный, во всех местах и смыслах.

– Товарищ лейтенант, у вас что-то случилось? – Ритка посмотрела на входящего, нагнула голову, улыбнулась, довольная произведённым эффектом.

– Можно, я войду… – промямлил Игнат, не веря собственным ушам.

«Можно»? Он сказал «можно»? Серьёзно?

– Можно козу на возу, – усмехнулась Ритка и продолжила добродушно, поманив пальцем, будто приворожив: – Давайте, я вам давлению измерю, а то вы бледный какой-то.

Потом-то он узнал, что Измайлова Маргарита Сергеевна – жена майора Измайлова, которого только перевели с Камчатки, где он неплохо, а главное, быстро продвинулся по службе. С Измайловым у них был продолжительный роман на расстоянии. За время, пока будущий муж отдавал долг Родине в заднице этой самой Родины, Маргарита Сергеевна окончила гражданскую медицинскую академию, за неведомой надобностью выучилась там же на военной кафедре. В завершении же отправилась получать мужскую специализацию «военно-полевая, военно-морская хирургия», что объяснимо не понравилось мужу, и он пристроил жену на тёплое, непыльное местечко в санчасть – лечить прыщи, диарею и похмелье у служивых.

Закрутилось у лейтенанта Калугина с женой Измайлова раньше, чем он успел понять, что чужая жена – табу по всем статьям и законом, тем более – жена сослуживца, старшего по званию. Ритка сводила его с ума, доводила до сумасшествия, дикого, ненормального исступления. Ничего подобного он не чувствовал до, и никогда после.

Всё развивалось стремительно, взаимно, на глазах всего честного народа. Несколько раз лейтенанта Калугина вызывали на ковёр, грозились смертельными карами, увольнением, «прилюдной поркой», чтобы другим неповадно было – ничего не помогало. Разве могли помочь разговоры, когда его трясло от одной мысли о Ритке, от воспоминания, от силуэта, мелькнувшего в окне.

Слухи дошли до генерала Калугина, и он решил вопрос по-своему: Измайлова перевели, Маргариту Сергеевну уволили, Игнату запретили под страхом отлучения от семьи встречаться с зазнобой. С тем же успехом можно было запретить солнцу вставать и садиться.

Ритка ушла от мужа. Надоело обманывать, терпеть приступы ревности, бешенства, главное – осточертел деспотизм благоверного по поводу профессии. Всю жизнь лечить угревую сыпь и бактериальную пневмонию у сопливых срочников она не хотела. Муж в свою очередь не собирался позволять жене работать по выбранной специальности. Игнат был солидарен с Измайловым, военный врач, хирург – конский труд, но не восхищаться умом Ритки, её целеустремлённостью не мог.

Она ждала действий от Игната, естественно ждала, только Игнат не торопился решать этот вопрос. Он даже гражданский брак не спешил предлагать, искренне считая подобное сожительство суррогатом. Или всё, или ничего.

Всё с Риткой было для него слишком много, а ничего – не устраивало.

Так они и катились по жизни: не вместе, не врозь, то отпуская друг друга в свободное плавание, то захапывая в безраздельное пользование. Игнат чётко понимал, Ритка – женщина-праздник с заточенными клыками, и точно так же осознавал, что не хочет видеть её рядом до конца своих дней. Никому не охота жить под одной крышей с кровососущим существом. Более того, он сам не желал быть сраным вампиром, который, напившись крови, будет отползать в сторону до следующей кормёжки.

Калугин долго сходил с ума, его ломало, как при героиновой ломке, но понимание, что разрыв – это благо, придавало сил. Как наркоман, он срывался время от времени, постоянно крутил воспоминания о кайфе, желал испытать его снова и снова.

Разве такое скажешь жене? Тем более Шуре! Откровенное безумие – делиться подобным ненормально со всех сторон и ракурсов.

Игнат посмотрел на Шуру, пронзённый пониманием, что последнее время он не вспоминал о Ритке, не думал, не сравнивал. Сейчас, невольно перебирая в памяти события прошедшего десятилетия, он не почувствовал ничего, даже лёгкой досады. Единственное, что его волновало – обида Шуры.

Шура же молча наблюдала за лицом Игната, делала какие-то выводы, которые – Игнат мог дать руку на отсечение, – были ошибочными.

– Рита – женщина, с которой я периодически встречался в течение десяти лет, – спокойно произнёс Игнат.

– Десяти?! – Шура отступила на пару шагов, словно беса увидела своими глазами. – П-почему не женился? – Видимо от неожиданности, она начала заикаться.

– Тебя ждал, – совершенно честно ответил Игнат. – Правда, ждал.

Сделал шаг в сторону Шуры, взял тонкие пальцы, перебрал по одному. Тонкие, подними на свет – словно прозрачные. Поднёс к губам, огладил языком папиллярный рисунок на указательном, оставил поцелуй на безымянном. Почувствовал, как вздрогнула ладошка в его руке.

«Знать бы, где упасть – соломки подстелил бы» – банальная истина, выстраданная поколениями. Знал бы, что встретит однажды на берегу полноводной сибирской реки Александру Ермолину, Шуру – обошёл бы десятой дорогой Ритку, чтобы не расстраивать своего ежа.

– Всё-таки, что ты услышала?

Ведь что-то дошло до симпатичных ушей. Нетрудно догадаться, что именно, но хотелось конкретики. Чтобы успокоить Шуру, чтобы раз и навсегда заткнуть рот бездумно болтающим языком дамочкам.

– Что я Рите Калугина, твоей Рите, – подчеркнула она, – не чета.

– Так и сказали? – усмехнулся Игнат.

– Да, – пожала Шура плечами. – Не чета. Долго ты со мной не протянешь, побежишь к своей ненаглядной Ри-точке.

– Им-то, конечно, виднее. – Игнат едва сдержался, чтобы не высказаться резче. Не для ушей жены выражения, которые крутились на языке боевого офицера. – Странно, что ты в мишень пальнула, а не им в голову, – подавил он смех, вспоминая, как хладнокровно Шура расстреляла несчастную пулестойкую пластину.

– Нельзя наводить боевое оружие на человека, – серьёзно ответила Шура. – Это первое, чему учил папа, когда давал ружьё в руки. А если навёл – стреляй, – спокойно продолжила.

Вспомнился Ермолин – крепкий верой старообрядец, охотник-промысловик с колким, цепким взглядом зелёных, словно нечеловеческих глаз. Такой, если наведёт – выстрелит.

К ночи выбрались на улицу. Правильней было отправиться домой, но Игнат употреблял, когда жарили шашлык, а сажать за руль Шуру ему не хотелось, усталость и расстройство – плохой напарник в пути.

Мелкий дождь, накрапывающий последнюю пару часов, прекратился. Разошедшийся было ветер стих, а потом и вовсе воздух замер, ни шороха вокруг, как в космосе – лишь низкое, чёрное небо и брызги рассыпанных, бледных звёзд.

Шура надела ветровку поверх толстовки с капюшоном, спортивные брюки, кроссовки, распустила волосы – обычная двадцатилетняя девчонка. Красивая, молодая, манкая до одури, до спёртого дыхания, и всё равно самая-самая обыкновенная, мало похожая на строгого, насупившегося ежонка, которого Игнат встретил совсем недавно на дороге из сибирского, потерянного в тайге села в районный центр.

– Привыкаешь к новой жизни? – Игнат остановился, развернул Шуру к себе. – Легче тебе?

– Сейчас легче, – кивнула она в ответ.

– Вот и прекрасно.

На обратном пути Шура заспешила в номер, замёрзла. Игнат же замедлил шаг, кивнув жене, чтобы поторопилась. Проводил взглядом, убедился, что свет в окнах загорелся сразу, как только Шура переступила порог корпуса – значит, добралась без происшествий. Остановился рядом с приятелями, которые допивали оставшийся от шашлыков алкоголь в компании жён, тех самых кумушек, что так неосторожно, нелестно отозвались о Шуре, сравнив с Риткой. Игнат предпочёл думать, что это была неосторожная реплика, не предназначенная для ушей жены полковника Калугина.

– Слав, подойди сюда, – подозвал он одного из гуляющих.

– О, давай к нам! Где молодую жену потерял? – понеся хмельной, добродушный гомон вперемешку с безобидными смешками.

– Я спешу. – красноречиво подмигнул Игнат тёплой компании, давая понять, что его ждёт нечто более интересное, чем распитие элитного алкоголя под остывшее мясо и выдохшийся лимонад.

– Чего? – подлетел Слава.

Слава в прошлом месяце стукнул тридцатник, но, несмотря на приличное для возраста и выслуги звание и должность, он так и оставался Славой – никак не Вячеславом.

– В тире твоя Жанна с подружкой неосторожно вслух почесали языками, Шуре это не понравилось, мне тоже, давай больше такого не повторится. – Он показал взглядом на блондинку рядом с женой Славы – пьяные, весёлые, дурные бабёнки.

– Ой, да ладно, ляпнули, не подумав, – засмеялся Слава.

– Помнится, ты в мае в сауну ездил, – задумчиво сказал Игнат, хлопнув по карману, в поисках несуществующей пачки сигарет.

Слава тогда серьёзно влип. И ладно бы дело касалось девочек лёгкого поведения, которых он от пьяной отваги вызвал, никто бы не придал значения «прегрешениям», тем более, воспользоваться ими Слава не смог. К приезду секс-тружениц его лучшим другом стал унитаз, бравый офицер пугал Ихтиандра. Он умудрился вляпаться в историю с карточным долгом – продул в покер каталам, на что не только жена, драгоценная Жанна, не закрыла бы глаза, но и начальство.

Игнат прикрыл приятеля, разобрался с ситуацией без лишнего шума и пыли, вот только память у Калугина была хорошая. Профессиональная память.

– Понял, – отозвался Слава, бросая недовольный взгляд на жену.

– Хорошо, что понял. Хорошего вечера, – попрощался Игнат.

Развернулся на месте, двинулся в сторону номера. Паршиво вышло со Славой, но как получилось, так получилось. Поговорит мужик с женой, объяснит, что стоит говорить, когда лучше молчать, а после пойдёт молва, что Калугин не любит, когда до молодой жены доходят сомнительные слухи, переживает, нервничает. А с такими связями нельзя волноваться, как бы болтающим плохо не стало.

В кармане раздался рингтон. Игнат посмотрел на экран телефона, удивленно поднял брови.

– Люба? – проговорил он в трубку. – Здравствуй.