Глава 21

Шура мерила шагами кухню и бросала нервные взгляды на Игната, который сидел на стуле, опершись руками о спинку, и внимательно наблюдал за женой.

Всегда спокойная, она не на шутку разбушевалась, разнервничалась, даже откровенно злилась, хоть и старалась по инерции скрыть эмоции. Благо, Игнат немного научился понимать Шуру, жаль, далеко не всегда. Прямо сейчас реакция жены приводила его в искреннее недоумение. Как и то, что он вообще сказал о звонке Любы и своём согласии помочь. Похоже, лучше было промолчать.

Ничего криминального Игнат не видел. Ни в просьбе о помощи, ни в своём согласии, ни в том, что поделился с женой, но гляди-ка – разозлилась, фыркает, как кот на воду, того и гляди в лицо вцепится.

Ничего особенного Люба не просила, всего лишь помочь найти квартиру для съёма. Ей предложили должность бухгалтера в Подмосковье. Естественно, по знакомству, через седьмые руки, зато с хорошей зарплатой и отличной перспективой. Даже с учётом аренды однушки и оплаты детского садика Кирюшке получалось вдвое больше, чем она наскребала в Новосибирске. Кто в своём уме от такого предложения откажется?

Деть Кирюшку некуда, родители, после отъезды дочери из Кандалов, отстранились, красноречиво дали понять, что теперь Люба сама по себе. Прямо в помощи не отказывали, но привечать не собирались. Выросла? Живёшь своим умом? Живи.

Старший Любин брат уехал на постоянное место жительства в Европу, кажется в Германию, Игнат точно не знал, а младший и вовсе в Австралию. Ничего другого не оставалось, как брать ребёнка с собой.

Люба бы не решилась просить, показываться на глаза мужчине, которому отказала накануне свадьбы, но с ребёнком на руках гордость и стыд – лишнее. Позвонила, попросила подобрать ей жилье – максимально дешёвую, но всё-таки отдельную квартиру, с любой мебелью. В случае, если что-то не устроит, она на месте разберётся сама, но хочется, чтобы было куда отправиться с вокзала.

Игнат хотел было пригласить к себе, да вовремя сообразил, что Люба и Шура в одном доме – паршивая идея. Согласился поискать квартиру, а по приезду отдать ключи и договор, или свести с риэлтором. Одним словом, помочь. Не бросать же женщину, неважно в каких отношениях состояли, одну на вокзале, тем более с ребёнком.

Всё это и выдал Игнат Шуре. Поначалу она кивнула, согласившись, быстро спрятала тень сомнения на лице, а сейчас, когда Игнат уже собирался ехать, отдавать ключи – взбеленилась. Нервничала, переживала, того и гляди устроит скандал в лучших традициях итальянского кинематографа.

– Шур, что случилось? – спросил Игнат, не выдержав нервного мельтешения перед глазами.

– Ничего! – исчерпывающе, в ежином духе, ответила она.

– Посмотри на меня. – Игнат приподнял бровь, внимательно посмотрел на замершую, будто в свете фар лесную зверюшку, жену. Интересно. Интересно… – Шура, ты ревнуешь? – он невольно улыбнулся, как довольный бурундук.

– Нет, – послышался ожидаемый ответ.

Конечно, нет! Шмыгала по кухне, тарелками гремела, несчастную чашку раз десять переставила с места на места, косилась на мужа, как вождь пролетариата на буржуазию.

– Не надо. – Игнат встал с улыбкой, подошёл к Шуре, силясь не источать довольство на километры вокруг себя.

Он и не представлял, что может быть приятно, когда тебя ревнуют. Пусть глупо, нерационально, беспричинно – всё равно приятно. Прежде ревность раздражала, служила красным сигналом – стоп. Ревновать себя он позволял только Ритке, и то лишь первое время, потом отбил охоту. Вернее не ревновать, а показывать ревность – Игната нервировала, откровенно бесила зависимость женщины от него – именно так он смотрел на это чувство. А сейчас, гляди-ка, приятно.

– Не ревнуй. – Он прижал Шуру к себе, обхватив одной рукой, вторую запустил в волосы, машинально провёл по русой косе.

– Не ревнуй?! – Шура вывернулась из объятий, отпрыгнула, зло посмотрела. – Взять и не ревновать?

– Возьми и не ревнуй, – благодушно ответил Игнат.

– Да я… я же вас видела! – вырвалось у Шуры, вместе с неразборчивым писком. – Рядом с пирсом! У реки! А потом… потом… потом это всё! – объяснила она. «Это всё» – максимально доходчиво, на уровне понимания собеседника. – Я постоянно вспоминаю, как ты с ней… целовался, а потом представляю, как не только целовался, а потом, что делал то же самое со своей Ритой! Если бы не Люба, не было бы никакого Сергея, и вообще – ничего бы не было!

Шура накручивала круги по кухне, перечисляя, что она видела, представляла, о чём думала. Игнат же решил, что сошёл с ума, или Шура сошла, или планета слетела с орбиты.

В целом он чувства взбеленившегося ежа понимал. Совершенно ненормальная ситуация, когда одна твоя женщина видит тебя с другой – пусть на тот момент тоже твоей. Можно сколько угодно «включать» современного человека, но глубинное чувство собственности, пусть покрытое глянцем цивилизации, никуда не девается, дремлет до поры до времени. Помноженное же на женское воображение, оно и вовсе имеет разрушительный эффект. Воображение Шуры было не только женским, но и богатым – какую красоту его жена творила, придумывала, разрабатывала, воплощала.

Она заявила, что в будущем хотела бы попробовать себя в ювелирном деле. Игнат тогда удивился. Шура – ювелиром? Перебрал заколки, ободки, серьги, всё то, в чём он ни беса не понимал, и подумал – а почему нет? Из простых бусинок и стекляруса умеет неописуемую красоту сотворить, из драгоценных и полудрагоценных камней тем более сможет.

Оказалось, Шура из ничего способна сотворить не только салатик и ободок, но и, как полагается женщине, – скандал. На почве ревности.

– … и я бы ни за что не стала с Дружининым, если бы не ты с Любой! – Игнат, отвлёкшись на свои мысли, вынырнул в середине монолога Шуры.

Посмотрел внимательно на жену. «Не стала с Дружининым»… что? Обычно так говорят, когда речь о сексе, но Шура определённо досталась Игнату невинной девушкой. Датчика на половом органе у него не было, к гинекологу перед вступлением в брак жену не отправлял, но некоторые вещи очевидны. Просто, бес их раздери, понятны любому школяру!

Шура в совершеннейшем ужасе смотрела на Игната, прикрыв ладонями рот. Зелень глаз стала нечеловечески изумрудной, нереальной. Фантасмагория.

– Шура, что сделал этот Дружинин? – мягко спросил Игнат, понимая, что незначительное повышение голоса – и у Шуры начнётся истерика, если не паническая атака, настолько мертвецки бледной она стала.

А сам в это время пытался вспомнить, где слышал фамилию Дружинин. Сергей, значит, Дружинин. Где?! Вспомнил. В Кандалах, вскользь, от Лёши… Лёши? Ребус какой-то, честное слово!

– Пожалуйста, успокойся, – шепнул он. Осторожно взял за руку Шуру. – Что бы ни случилось, ты здесь в безопасности, – продолжил Игнат, будто ступая по тонкому льду, и повторил: – Ты ни в чём не виновата. Не виновата.

Шура вела себя, как типичная жертва насилия, Игнату приходилось встречать несчастных. Каждая такая встреча выматывала, выворачивала жилы, вытягивала нервные волокна с методичной жестокостью. Он, не моргнув глазом, выбрал бы встать под пули, лишь бы не иметь дело с этой стороной жизни. И всё-таки пазл не складывался, картинка была мутной, покрытой рябью.

– Ты можешь мне рассказать, – не то спросил, не то утвердил Игнат, не особенно надеясь на согласие.

Нужно было успокоить жену, а дальше действовать по обстоятельствам. Скорей всего, понадобится психолог, психотерапевт, наставник, если Шуре именно с ним будет проще.

– Да! – вдруг выпалила Шура, одновременно пятясь и выставляя руки перед собой, показывая, что ближе подходить нельзя.

Игнат демонстративно отошёл на шаг, жестом продемонстрировал, что Шура может беспрепятственно выйти из кухни и квартиры, если пожелает. Естественно, никуда отпускать жену в настолько взвинченном состоянии он не собирался, но жест доброй воли лишним не был. Молча посмотрел на Шуру, та не отводила взгляда от окна, собиралась с духом.

Потом Игнат продолжал молчать, и впервые в жизни не знал, как реагировать. Смеяться? Плакать? Злиться? Ужасаться? Оставалось удивляться хитросплетениям судьбы, которая в один момент бросила костяшки таким образом, что нелепая, случайная встреча у реки вызвала объяснимую физиологическую реакцию у Шуры. А после запустила маховик нелепостей, случайностей, действий осознанных и нет.

Всё вместе это привело в одну-единственную точку – пятачок в благоустроенной кухне Калугина Игната, где стояла Шура.

– Что сказал тебе наставник? – уточнил Игнат, выслушав сбивчивую речь.

Не следовало задавать этот вопрос и отвечать на него не нужно, исповедь – таинство сокровенное для верующего человека. Игнат помнил свой формальный подход к происходящему накануне свадьбы: отбарабанил примерный список прегрешений, который имелся у любого взрослого мужика, кинул в конце «каюсь», получил такой же формальный ответ и был таков. Маскарад, а не таинство – бесцельное действо для всех участников.

– Велел молиться ночь перед чином брачного молитвословия и покаяться мужу.

– Молилась?

Шура послушно кивнула.

– Каяться не стала… – Игнат старался не улыбаться.

Бардак в ежиной голове заслуживал отдельного внимания, разбора по полочкам. Ужас, который Шура испытала с несчастным Дружининым, скорее связан не с насилием, а с возникшим в процессе ассоциативным рядом: мужчина – блуд – грех – наказание. И этот гремучий коктейль из противоречивых, неясных эмоций прилетел прямо в супружескую постель Игната, в виде отказа от банальной миссионерской позиции: блуд – грех – наказание.

Шура покачала головой из стороны в сторону.

– Покаяние – на греческом «метанойя», переводится, как сожаление, раскаяние. Тебе не в чем каяться, тем более передо мной. Ты ни в чём не виновата, – спокойно произнёс Игнат и повторил по слогам: – Не вино-вата.

Шура недоверчиво посмотрела на мужа.

– И что мне с тобой делать, ёж? – улыбнувшись, спросил тот, конечно, не ожидая ответа от Шуры. Что она могла ответить?..

– Ёж? – уставилась в ответ на Игната Шура. – Ёж? Почему ёж?

– Нравятся мне твои кудряшки, – широко улыбнулся он, притянул к себе Шуру, игнорируя лёгкое сопротивление. Поставил перед собой, провёл ладонью по торчащим волоскам у линии лба. – Жутко нравятся.

В итоге Шура выдвинула предложение самой отвезти ключи и договор Любе. Игнату идея абсолютно не понравилась. Вряд ли от того, что она встретится нос к носу с воображаемой соперницей, станет легче. Лишний стресс, не более. Только зря накрутит себя, навертит в ежиной голове такой сценарий, что лучшие режиссёры мирового кинематографа выстроятся в очередь за эксклюзивными правами.

После небольшого спора согласился. Вероятно, посмотреть в лицо своему, если не страху, то неприятию, ревности – полезно. Шура – не маленький ребёнок. В чём-то она совершенно наивна, где-то, наоборот, не по годам умна.

В назначенное время Шура села за руль новенького кроссовера, заверила мужа, что справится с вождением, и отправилась отдавать ключи и договор. Игнат посмотрел на приветливо мигнувшие огни стоп-сигналов, вздохнул и поехал на службу с тяжёлым сердцем.

Естественно, он заранее сообщил Любе об изменившихся планах, та, если и удивилась, вида не подала. Спокойно согласилась встретиться с женой Игната, искренне поблагодарила за заботу, пообещала не задерживать Шуру. В последнем сомневаться не приходилось, разговаривать им не о чем. Любе, поглощённой своими проблемами, вряд ли интересна Шура, её жизнь, переживания. Болезненным любопытством, насколько помнил Игнат, она не страдала.

И всё-таки становилось не по себе, Игната не покидало ощущение, что он совершил фатальную ошибку. Внутри нехорошо скребло, грудь сдавливало от болезненного предчувствия. Интуиция, в простонародье «чуйка», не давала сосредоточиться на повседневных делах, службе. Бесконечно всплывали в памяти мигнувшие стоп-сигналы на белом кроссовере Шуры.

Не выдержал, набрал номер Шуры, ответом ему были длинные гудки, через несколько минут телефон и вовсе оказался выключен или вне зоны действия сети. Позвонил Любе – по времени они уже должны были встретиться – у той тоже телефон оказался вне зоны действия. В совпадения Игнат не верил, в теории заговоров тем более.

– Мага, – обратился он к приятелю, – можешь посмотреть сводки происшествий за сегодняшний день?

– Не наше ведомство, – ответив очевидное, пожал плечами Мага. – Тебе зачем?

– Да так… – неопределённо пробормотал Игнат.

Себе толком не мог объяснить, вываливать сумбур про дурное предчувствие не хотелось. Он – боевой офицер, а не старуха, которой дурной сон приснился. После пары звонков Шуре и Любе с точно таким же, нулевым результатом, заглянул в сводку лично.

ДТП, где Шуриной машины не фигурировало, бытовой криминал, вызовы скорых: отравления, инфаркты, удушья, драки, в том числе одна массовая в противоположном конце города – ничего примечательного.

Вышел, покурил, набрал номер ещё раз, не особенно надеясь на результат, посмотрел ещё раз сводку, которая постоянно обновлялась.

Стрельба в торгово-развлекательном центре, охранник нажал тревожную кнопку. Пока неясно, кто стреляет, сколько человек, что это: криминальные разборки с применением огнестрельного оружия, захват заложников, очередной подросток-стрелок, террористический акт – вариантов хватало.

Адрес центра заставил Игната покрыться ледяным потом и вздрогнуть всем телом, едва сдерживая маты, пронёсшиеся в голове. Именно в тот район отправилась Шура, чтобы передать ключи и договор Любе. Они должны были встретиться на остановке напротив злополучного места стрельбы.

Через семь минут он нёсся с нарушением правил дорожного движения и скоростного режима, чего раньше никогда себе не позволял, надеясь, что в самом паршивом случае в аварии пострадает только он. Город, как назло, буквально парализовало. Навигатор показывал сначала уровень пробок на семь баллов, потом восемь, ещё немного и вспыхнет уверенная девятка.

СМИ молчали, лишь в пабликах социальных сетей стали появляться сообщения, комментарии, предположения, неясные фотографии. Новость покрывалась сплетнями со скоростью звука, вычленить правду от вымысла становилось невозможно.

К тому времени, как Игнат приехал в район торгово-развлекательного центра, площадь вокруг была оцеплена. Толпились корреспонденты, зеваки и взволнованные граждане – родственники тех, кто потенциально находился внутри помещения.

По пути он выцепил взглядом кроссовер Шуры, отчего едва не взвыл. Надежда, что Шура разминулась с бедой, упрямо теплилась в душе. Подошёл, заглянул в окна с тупым желанием увидеть жену, спокойно сидящую за рулём. Естественно, машина оказалась закрыта, Шуры не было, зато на заднем сидении валялся жёлто-красный плюшевый попугай Кирюшки – Игнат запомнил игрушку парнишки, которую тот таскал на вокзале, когда он провожал Любу из Кандалов.

Проскочил ограждения, ткнул корочки в лица ребятам из оцепления, те расступились, предоставив возможность старшему по званию пройти, куда требуется. Махнули рукой в сторону импровизированного «штаба».

– Ты мне своё удостоверение Санта Клауса не тычь, – вызверился майор на Калугина, когда тот подошёл к старшему с требованием доложить обстановку.

Вокруг суетились служивые, подбегали гражданские, кто-то отводил в сторону бесконечных родственников потенциально пострадавших, которые просачивались в закрытую зону, как вода сквозь решето. Тот же майор разразился отборной бранью, когда рядом материализовалась корреспондентка – молоденькая девчонка с задорным хвостом на голове. Журналистку оттащили в сторону под аккомпанемент офицерского мата, после чего майор снова посмотрел на Игната.

– Что у тебя? Говори быстро.

– Жена. – Игнат посмотрел в сторону оцепленного здания.

– Точно? Четыре этажа вывели. Остался только цокольный, супермаркет.

– Скорей всего, на связь не выходит, – поморщившись, ответил Игнат.

Как же он хотел ошибаться! От всей души желал одного, чтобы Шура была среди эвакуированных, где-то там, в толпе, с потерянным телефоном, чтобы телефон Любы попросту сел – стечение обстоятельств. Совпадение. Попугай на заднем сидении белой машинки и вовсе почудился. Галлюцинация!

– Ясно, – только и кивнул майор, однако, выставлять Калугина не стал.

Велел сидеть тихо, не отсвечивать, на порыв Игната отправиться в супермаркет самому, ответил затейливыми оборотами речи, в конце добавив:

– Привыкли там, у себя, шашками махать, а у меня здесь бабы, дети, старики. Переговорщик уже работает, если понадобится, пойдём на штурм, но, скорей всего, уговорим сопляка.

Выяснилось, что стрельбу поднял некто девятнадцати лет от роду. Юнец, который получил лицензию на покупку оружия, после чего отправился восстанавливать справедливость по градации своего больного мозга.

Убрать зачинщика тихо, без шума и пыли, возможности не было. Парень нацепил взрывчатку, грозя взорвать всё в округе к известной матери. СМИ выдали информацию, что это муляж, дабы не поднимать лишней паники и не будоражить взбешённое общественное мнение.

«Сколько это может продолжаться?», «власти бездействуют», «силовики отмалчиваются», – неслось из каждого утюга.

«Очередная жертва буллинга или продуманный террорист?» – вопрошали журналисты, наигранно озадаченно глядя в камеры.

В один миг тягучая атмосфера неизвестности замерла, преобразовав воздух в вакуум, застыла, словно природа за секунду до атомного взрыва. А после люди, как частицы броуновского движения, задвигались в хаотичном порядке, тем не менее, Калугин ясно видел происходящее. Ребят в чёрной форме, основная работа которых была скрыта от любопытных глаз. Оцепление, которое активировалось, сменив расслабленные жесты на жёсткое оттеснение зевак. Появившиеся, словно из ниоткуда, ряды карет скорой помощи, реанимации, пожарных машин. Бумажный стаканчик из-под растворимого кофе, одиноко стоявший там, где несколько минут назад находился матерящийся налево и направо майор.

Звук и запах взрыва, бегущие в панике люди, нечеловеческие крики, распахнутые двери торгового цента, врачи скорой, бойцы в чёрной форме, плач, вой сирен спецтранспорта – всё смешалось в единую, гудящую какофонию.

Игнат ясно вылеплял картину происходящего. Отчётливо понимал, что происходит, куда следует направляться ему, следовал профессиональным рефлексам, выработанными годами.

Он заметил Шуру, вернее – русую косу, свисающую с носилок, и белый кроссовок на ноге, вторая была разута, почему-то даже без носка. В необъяснимом порыве дёрнул ворот рубашки, вырвав пуговицы с корнем, распахнул грудь до середины – ни жара, ни холода не почувствовал. Больше ничего не видел, лишь ступню, какого-то черта без носка. Почему? Почему без носка? Дался ему этот носок!

Рванул за врачами и был остановлен парнем в чёрном. В прорези для глаз балаклавы узнал глаза, которые вряд ли перепутал бы с чужими, даже находясь в состоянии полной невменяемости, а Калугин был вменяем, с ясным, как никогда, сознанием. Точно такие же глаза он видел каждый день в зеркало, только старше на десяток лет. Олег…

– Вынеси, – кинул Олег, всучив орущего ребёнка Игнату.

О том, что в его руках оказался ребёнок, Игнат понял не сразу. Маленькое существо было покрыто кровью от светленькой макушки до ботиночек, извивалось и надсадно орало. Кровь не могла принадлежать этому ребёнку, кому угодно, только не ему. После потери такого количества, маленькое тельце не смогло бы издать ни звука, а оно дёргало ногами, визжало, пыталось драться. К тому же, никто не тронет жертву без предварительного осмотра врача, значит, кровь чужая…

– Не плачь, – машинально пробормотал Игнат, стараясь одновременно удержать малыша и не выпустить из виду бригаду, которая занималась Шурой. – Скоро мама придёт.

На этих словах ребёнок зашёлся в оглушающем визге. Игнат в это время выскочил на улицу, машинально протёр мордашку своей ноше. С леденящим ужасом узнал в мальце Кирюшку – сына Любы. Кровь её?..

Кирюшка вдруг замер, напрягся всем телом, а потом расслабился, издавая лишь нервные всхлипывания. Игнат посмотрел вниз, маленькая ладошка обхватила нательный крестик на груди Игната – старообрядческий, отличающийся по виду от современного православного. Такой же был на груди Любы – скорей всего, знакомое изображение успокоило ребёнка.

Спешным шагом, стараясь не пугать Кирюшку, Игнат подошёл к скорякам, которые неслись навстречу мужчине с окровавленным ребёнком на руках. Малыш зажал в ладошке крестик, всем видом показывая, что не выпустит его. Недолго думая, Игнат отцепил каучуковый шнурок, на котором держался крест, отдал малышу – ему божья помощь была нужнее, если она вообще существует, помощь эта. И передал Кирюшку врачам.

В карету реанимации Игната не пустили, положив огромный болт на его «удостоверение Санта-Клауса», быстро проговорили номер госпиталя, куда доставят пострадавшую, и были таковы, на прощание мигнув стоп-сигналами.