Глава 3

— Ну и как? — спросил Родинов, когда они с другом уже тряслись в служебном паромобиле Чемесова по оживавшим после ночной летаргии улицам центрального острова.

Оба ехали в одном направлении — Иван в следственный департамент, Юрий Николаевич — в главную столичную больницу, где его ждали пациенты.

Водитель занудно ругался себе под нос, объезжая изрытую за ночь дорогу. Кроты-шишиги были давним и совершенно необоримым бедствием. Никто не мог понять, почему им нравиться прокладывать свои ходы именно под брусчаткой мостовых. Точнее, версии были, но ни одну из них с точностью доказать не удалось. Одни говорили, что шишиг привлекает нагретый за ночь камень, которым были замощены улицы. Другие, что им нравилась вибрация, которая передавалась в землю от колес проезжающих паромобилей и даже ног людей. Сам же Чемесов склонялся к варианту номер три. Шишиги испокон века, еще с тех времен, когда о мощеных дорогах никто и не помышлял, а о том, что такое паровая машина или тем более паролет, даже не мечтал, были известны своим зловредным нравом. Эта мелкая нежить, казалось, имела главной целью своей нежизни максимально пакостить людям.

Так вот Чемесову как-то довелось ужинать в компании, где присутствовал человек, изучавший малые народцы, что повадились жить рядом с человеком. И вот он-то и сказал о том, что кроты-шишиги питаются раздражением и злостью. Не всякой, потому как все эти негативные эмоции должны быть адресованы непосредственно и конкретно напакостившей шишиге. Чемесов послушал, поговорил с водителями паромобилей, которые регулярно возили его по служебным делам, и версию эту принял целиком и полностью. В том числе и потому, что среди водил считалось скверной приметой ездить по перерытым шишигами дорогам молча. Обязательно надо было ругаться, поминая создателя каждой конкретной ямы, каждой конкретной борозды, провала или вздувшегося посреди проезжей части пупыря.

Так и шло: ночью шишиги перерывали все, что могли, утром дорожные рабочие, опять-таки костеря шишиг на чем свет стоит, наводили относительный порядок. И только такие бедолаги, как врачи, пожарные или полицейские, вынужденные работать в любое время суток, от всего этого страдали по-настоящему.

Юрий Родионов тронул то ли задумавшегося, то ли под это дело задремавшего Чемесова за рукав:

— Я спрашиваю: и как?

— Что как? — буркнул Чемесов и раздраженно оттянул вечно тесный воротник рубашки.

— Как поговорили с графиней? Сказала она что-то важное?

— Почти ничего. Ты осмотрел ее, как я просил?

— Да. Хотя она была категорически против. Смирилась только когда поняла, что ты и так все знаешь.

— Ну? — Огромный синяк на левом бедре. На плечах кроме того следа, что я заметил, еще несколько отметин. Ну и так по мелочи… Жаль, что сукин сын уже мертв. Некому в морду заехать. А есть такое очень нечеловеколюбивое желание, — невесело хмыкнув, ответил Юрий Николаевич и откинулся на спинку сиденья, придерживая на коленях съезжающий саквояж с медицинскими принадлежностями.

Паровая машина ритмично посапывала, из трубы валил дым, неприятно пахший сгоревшим углем. Если бы не ветра, выносившие с островов все это подчистую, жить здесь, используя такое количество котлов — в паромобилях, паролетах, в домах — наверно, было бы нельзя.

— Может, она изменяла ему? — внезапно спросил Чемесов, и Родионов глянул на него удивленно.

— Ты следователь. Тебе и карты в руки. Кстати, что ты-то о ней думаешь?

— Она могла убить. Ей было за что. У нее хватило бы на это решимости и силы воли…

— И все?

— А что?

— Ты не сказал еще кое о чем существенном.

— О чем это?

— Она изумительно красива.

* * *

Иван, все больше мрачнея, читал доклады, переданные ему из полиции. Картинка вырисовывалась впечатляющая.

Родители Анны Павловны Орловой, урожденной Румянцевой, умерли, когда той исполнилось семнадцать. Сначала мать, потом спустя всего лишь полгода отец. Траур и сразу свадьба с графом Орловым… Он был старше ее более чем на двадцать пять лет… И богаче несравнимо. По сути, только благодаря этому замужеству брат и сестра Румянцевы не оказались разорены совершенно. Так. Завещание. Все движимое и недвижимое… Та-ак. Титул… По причине отсутствия наследника… Понятно.

Граф Орлов оставил все свои деньги, дома и земли не жене, которую ежедневно избивал, а брату, которого видел всего несколько раз за последние годы, потому что тот предпочитал островам семейное поместье на поверхности — разводил коров, пахал землю, воевал с наступающими на поля лесами и болотами, пытался дружить с тамошними жителями, балуя мавок, ундин и дриад регулярными подношениями. Ему же — человеку с не самым редким в Империи именем Николай Орлов — переходил и титул… Знала ли графиня об этом? А если бы знала, остался бы ее муж жив или нет?

И еще… Она не изменяла мужу. Ее жизнь была абсолютно прозрачна… В отличие от мыслей и тем более души.

* * *

Чемесов шел к дому Орловых, целиком погруженный в размышления. Только сегодня утром пришла давно ожидаемая радиограмма. Иван посылал запрос в полицейскую управу, в ведении которой находились, помимо прочего, земли, принадлежавшие семье Орловых. Цель была простой: выяснить, где был и что делал в ночь убийства новый граф Орлов, младший брат убиенного Василия Станиславовича.

Теперь Чемесов знал, что и эта версия, да, собственно, и не версия, а так, необходимая проверка, ни к чему не привела — Николай Орлов не покидал свое поместье, что подтверждалось абсолютно всеми. Более того, он даже не захотел покидать поверхность, чтобы посетить традиционные на островах похороны, ограничившись длинным письмом, которое доставили на имя вдовы усопшего на следующий день после того, как пепел графа Орлова в торжественной обстановке был в развеян среди внезапно набежавших облаков с подветренной стороны центрального острова. Александра Павловна в ответ на вопрос Ивана о сути послания, лишь молча протянула ему лист, исписанный четким убористым почерком.

«Мы никогда не были особенно близки с Василием, чтобы не сказать большего, а потому лишь выражу свое безмерное удивление его последней волей. Как бы то ни было, я искренне обеспокоен тем, как сложится ваша дальнейшая судьба. Денег, оставленных вам моим покойным братом, явно недостаточно. Я долго думал, чем могу помочь, не ущемляя ваше достоинство, и вот к чему пришел. Я терпеть не могу острова и вообще городскую жизнь, а значит, дом, в котором вы жили с Василием, мне не нужен. Но с другой стороны — грех бросать его, да и продавать фамильное гнездо не хочется. Живите-ка в нем вы с братом. И особняк не будет ветшать, как это всегда происходит с пустующими строениями — тем более с теми, откуда был изгнан даже домовой, — и у вас будет крыша над головой. Кстати, искренне надеюсь и настойчиво предлагаю вам, Александра Павловна, озаботиться тем, чтобы вернуть фамильному особняку Орловых жизнь: пригласить хорошего домового, оставшегося бездомным, завести хухликов, приманить жихарок. Не представляю себе человеческое жилище без этих малышей. Кстати, это тоже всегда было предметом острой конфронтации между мной и братом, но сейчас не об этом. Итак, я предлагаю вам восстановить то, что уничтожил брат. Я же со своей стороны беру на себя заботу о завершении образования Михаила и буду платить слугам, которые сейчас работают в доме. Не откажите мне в этой малости, Александра Павловна, иначе совесть не даст мне спокойно спать. Если же вам вообще не по сердцу жизнь в этом месте, запятнанном столь страшным событием, я всегда с радостью приму вас в моем поместье на поверхности. Живу я уединенно и тихо, целиком погруженный в свои труды — пишу книгу о развитии уголовного права в Империи… В любом случае знайте: если у вас будут какие-то проблемы или понадобятся поддержка и утешение, вы всегда можете рассчитывать на меня. С уважением…»

Дочитав, Чемесов вскинул бровь. Неужели? Неужели тот самый Колька Орлов? Мир, как известно, тесен. Но не до такой же степени!