Глава 26. Поединок магов

Магическая сеть дрожала всё сильнее по мере того, как я медленно и почти лениво делала шаг вперёд, позволяя силе скользить по её структуре, изучая каждую нить, каждый узел, каждую попытку удержать то, что удержанию не подлежит. Ловушка была выстроена грамотно, с расчётом на скорость, на импульсивность, на попытку прорваться напролом, но именно этого я и не собиралась делать. Я чувствовала в ней чужую осторожность, напряжение, холодную сосредоточенность, и от этого губы сами собой изогнулись в улыбке, полной тихого и почти ласкового презрения.

Он был здесь. Я знала это так же отчётливо, как чувствуют приближение грозы по давлению в висках и странной тяжести в груди. Его магия не кричала и не выплёскивалась наружу, но присутствовала в самой структуре ловушки, как подпись мастера, оставленная не на виду, а глубоко внутри работы. Он ждал, наблюдал, позволяя мне самой сделать следующий ход, и эта выверенная выжидательность была почти оскорбительной.

— Выходи, — произнесла я негромко, не повышая голоса, но позволяя словам наполниться силой, от которой воздух вокруг заметно уплотнился. — Ты ведь не для пустоты старался.

Ответа не последовало, но сеть едва заметно сместилась, реагируя на моё присутствие, и этого оказалось достаточно, чтобы подтвердить мои догадки. Я сделала ещё шаг, а затем ещё один, останавливаясь ровно на границе купола, там, где нити магии переплетались особенно плотно, создавая иллюзию непроходимости.

— Признаю, — продолжила я, позволяя интонации стать чуть теплее и почти одобрительной, — для человека ты зашёл слишком далеко. Немногие додумываются использовать мёртвое место силы как якорь, а не как оружие.

Я медленно подняла руку и коснулась сети уже по-настоящему, и в тот же миг магия отозвалась резким, болезненным откликом, будто ловушка попыталась укусить в ответ, но тут же ослабла, не выдержав давления. Где-то внутри этого плетения я почувствовала чужую волю — напряжённую, собранную и готовую в любой момент сорваться в действие.

И тогда он вышел.

Из тени между покосившимися надгробиями, там, где лунный свет ложился особенно неровно, шагнул мужчина, и даже без жетона, мантии или символов я бы узнала его сразу. Его присутствие резало пространство иначе, чем магия ведьм или некромантов, и в этом была особая, неприятная для меня правильность. Инквизитор.

— Ты всё-таки пришла, — произнёс он спокойно и без страха, словно подтверждал давно сделанный вывод.

Я медленно повернула голову в его сторону, позволяя взгляду скользнуть по фигуре, задержаться на лице, впитать выражение глаз, в которых не было ни паники, ни сомнений, ни той сладкой дрожи, с которой обычно смотрят на меня смертные.

— А ты, значит, решил сыграть в героя, — ответила мягко, но в глубине голоса уже шевелилось обещание беды. — Скажи, инквизитор, ты правда верил, что сможешь удержать меня этой игрушкой?

Он не ответил сразу, лишь сделал шаг вперёд, не переступая границу сети, и я заметила, как его взгляд на мгновение скользнул в сторону — туда, где тонкая, едва живая ниточка всё ещё тянулась от источника к телу, которое он так отчаянно пытался спасти.

Вот оно. Вот ради чего всё это было затеяно.

Осознание пришло резко, и ярость, которую я сдерживала с момента разрыва связи, наконец нашла точку опоры.

— Ты связал её с источником, — произнесла уже совсем другим тоном, и воздух вокруг нас задрожал. — Не восстановил. Не подчинил. Просто связал, как временную заплатку.

Мой соперник не стал отрицать, и это молчание сказало мне больше любых слов.

— Ты даже не представляешь, с чем играешь, — продолжила я, делая шаг вперёд, и сеть снова задрожала, протестуя. — Это тело не выдержит. Она не выдержит. А ты не сможешь удерживать её между жизнью и смертью вечно.

Я позволила силе разлиться шире, и кладбище отозвалось глухим, тревожным эхом, будто мёртвые под землёй на мгновение приоткрыли глаза.

— Отпусти её, — произнесла я почти спокойно. — И, возможно, я позволю тебе уйти отсюда живым.

В глубине взгляда инквизитора мелькнуло что-то новое, и я поняла, что этот разговор только начинается.

Ригард Фонтийский

Я работал медленно и предельно сосредоточенно, не позволяя себе ни единого лишнего движения, потому что любая неточность в таком плетении могла стоить не только провала, но и жизни. Артефакты, разложенные вокруг бывшего источника, отзывались на мою магию, словно сопротивлялись самому факту вмешательства, и всё же подчинялись, если действовать аккуратно, без нажима, будто уговаривая, а не приказывая. Я вплетал силу слоями, один поверх другого, создавая не просто ловушку, а целую систему отражений, обманных контуров и ложных откликов, которые должны были исказить истинную картину и заставить противника недооценить происходящее.

Первый круг был самым грубым и очевидным, нарочито прямолинейным, словно я и не пытался скрыть своего присутствия. Второй слой уже работал тоньше, запутывая направления потоков и создавая иллюзию нестабильности, как будто магия здесь держалась на честном слове. Третий я сделал почти изящным, вплетая в него следы собственной усталости и спешки, чтобы любая опытная некромантка решила, что имеет дело с человеком, загнанным в угол и действующим на пределе возможностей. Именно это было важнее всего — чтобы Мирана Морийская не сочла меня достойным соперником и не стала проверять ловушку всерьёз, предпочтя проломить её силой.

Я как раз заканчивал четвёртый круг, самый сложный и самый опасный для меня самого, потому что он не столько удерживал, сколько скрывал всё остальное, когда по спине внезапно пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ночным воздухом. Магия вокруг дрогнула, будто кто-то огромный и тяжёлый прошёлся по краю мира, и мне не понадобилось ни артефактов, ни заклинаний, чтобы понять — она здесь. Слишком быстро. Непозволительно быстро для обычного перемещения, даже если учитывать её силу и опыт.

И тогда мысль пришла сама собой, и от неё неприятно сжалось в груди: тропа смерти. Только так она могла добраться до Залесья за считаные часы, игнорируя расстояния и последствия. Я невольно втянул воздух глубже, прислушиваясь, и почти сразу уловил отчётливый и тяжёлый запах, который невозможно было спутать ни с чем другим — след чужой гибели, свежий, ещё тёплый, словно сама смерть прошла здесь совсем недавно и не успела раствориться.

Я медленно выдохнул, позволяя этой информации улечься и занять своё место среди остальных выводов. Если она действительно пришла тропой мёртвых, значит, заплатила за это кровью, а значит, её сила сейчас не так безупречна, как она хочет показать. Это было опасное знание, но и шанс, которого могло больше не представиться. Мне, конечно, не хотелось умирать, и я не строил иллюзий насчёт исхода прямого столкновения с древней некроманткой, но если всё пойдёт совсем плохо, я по крайней мере попытаюсь утащить её за собой, лишив этот мир угрозы, с которой он вряд ли справится в одиночку.

Эти мысли я тщательно спрятал поглубже, туда, где они не отразятся ни в ауре, ни во взгляде, потому что сейчас слабость была недопустима. Я поднялся на ноги медленно и спокойно, позволяя магии вокруг окончательно застыть в выбранной форме, и только после этого поднял взгляд.

Мирана стояла у самой границы ловушки, и её присутствие ощущалось как давление, от которого хотелось стиснуть зубы, но я не сделал этого. Я встретил её взгляд прямо, без вызова, но и без покорности, зная, что именно в этот момент решается больше, чем исход одной схватки.

Поединок начался без громких слов и без предупреждения, словно сама ночь решила, что дальше тянуть не имеет смысла. Мирана даже не шагнула вперёд — она просто протянула руку, и первый слой ловушки откликнулся на её прикосновение болезненной дрожью, после чего с хрустом рассыпался, будто высохшая корка льда. Женщина усмехнулась краем губ, и в этом движении было столько уверенности и презрения, что мне стало ясно: для неё это не бой, а раздражающая помеха на пути к цели.

— Отвяжи девчонку от источника, — холодно потребовала она, даже не глядя на меня, словно разговор шёл о вещи, а не о живом человеке. — Ты не понимаешь, с чем играешься, инквизитор. Это не её сила и не её ноша.

Я ответил не словами, а следующим контуром защиты, позволив ему вспыхнуть и тут же погаснуть, будто я торопился и не рассчитал плетение. Мирана шагнула вперёд, и второй слой вскрылся почти так же легко, как и первый, лишь на миг задержав её движение, чтобы затем сдаться под напором древней, отточенной магии. Моя соперница явно чувствовала, что связь Мирославы с источником держится не на её воле, и это злило её сильнее, чем мои попытки сопротивления, потому что оборвать её напрямую некромантка не могла, не рискуя повредить то, что привыкла считать своим.

Я начал бросать в неё заклинания, нарочито сырые и неуклюжие, те самые, которыми пользуются маги без времени на подготовку и без права на ошибку. Огненные всполохи, искажённые импульсы света, грубые силовые толчки — всё это Морийская разбивала с пугающей лёгкостью, небрежно отмахиваясь, словно от надоедливых насекомых. Каждый раз, когда очередное плетение рассыпалось в её руках, я видел, как в её взгляде крепнет убеждённость в моей слабости, и это было именно тем, на что я рассчитывал.

— Ты слишком мелко мыслишь, — произнесла она с ленивым раздражением, делая ещё шаг вперёд. — Твоя магия не дотягивает даже до тени того, с чем ты связался.

Я позволил себе пошатнуться, словно её слова задели меня больше, чем должны были, и отступил ровно на полшага, открывая ей путь дальше, туда, где под слоем моих нарочито неумелых штрихов скрывалось главное. Моя противница приняла это за отступление, за подтверждение собственной правоты, и именно поэтому сделала ещё несколько шагов, не утруждая себя проверкой пространства под ногами, уверенная, что все мои уловки уже у неё на ладони.

И в тот миг, когда её нога пересекла границу нижнего слоя, воздух вокруг сжался, будто мир внезапно вспомнил о собственных законах. Магическая сеть, над которой я работал дольше всего и которую прятал под маской слабости и хаоса, ожила сразу вся, без постепенности и предупреждений. Потоки силы сомкнулись, сплетаясь в жёсткий, многослойный каркас, и Мирана впервые за всё время резко обернулась ко мне, уже без усмешки, а с холодным исосредоточенным интересом.

Я встретил её взгляд, чувствуя, как дрожат от напряжения собственные руки, и понял, что сделал всё правильно. Она не могла сама разорвать связь Мирославы с источником, а теперь, оказавшись в сердце ловушки, вынуждена была играть по моим правилам, нравится ей это или нет. Бой ещё не был выигран, но именно сейчас древняя некромантка впервые осознала, что имеет дело не просто с отчаявшимся инквизитором, а с противником, который готов идти до конца.

Ловушка сработала так, как я и рассчитывал, и на короткое мгновение это дало мне то, чего не хватало с самого начала, — время. Магические слои не просто сомкнулись вокруг Мираны, они стянулись, словно тугой кокон, и древняя некромантка впервые за весь бой ощутила сопротивление, которое нельзя было смести одним небрежным движением. Я увидел это по тому, как она перестала улыбаться, как в её взгляде появилось холодное сосредоточенное внимание, направленное уже не сквозь меня, а прямо на меня, будто я наконец перестал быть досадной помехой и превратился в соперника.

Это было бы лестно, если бы не означало немедленную угрозу моей жизни.

Я не стал тянуть и пошёл в атаку в полную силу, пользуясь тем, что сеть ещё держала некромантку на месте и сковывала движение. Магия отзывалась резкой болью в висках, но я давил дальше, вплетая одно плетение в другое, усиливая удары, направляя силу туда, где чувствовал напряжение в её защите. Заклинания больше не были сырыми и нарочито грубыми, теперь это был расчётливый, выверенный натиск, в котором каждая формула имела цель, а каждый импульс — смысл. Воздух вокруг нас дрожал, земля под ногами трескалась, и даже кладбищенская тишина отступила, не выдержав столкновения двух воль.

Мирана отвечала без спешки, но с нарастающей яростью, и очень скоро стало ясно, что сдерживать её удаётся лишь ценой всё больших усилий. Она рвала мои плетения одно за другим, словно распутывала сложный, но всё же понятный ей узор, и каждый раз, когда очередная нить ловушки лопалась, я ощущал это всем телом, будто рвались не магические связи, а собственные сухожилия. Её знания и опыт были несоизмеримо глубже моих, и даже эффект неожиданности, даже тщательно подготовленная сеть не могли полностью нивелировать эту разницу.

Я отступал шаг за шагом, продолжая атаковать, но всё чаще ловя себя на том, что просто выигрываю секунды. Моя противница больше не снисходила до слов, её магия сгущалась вокруг, обретая плотность и цвет, и когда она разорвала ещё одну, предпоследнюю нить, пространство вспыхнуло болезненно-зелёным маревом, которое ринулось ко мне с сокрушительной силой. Я не успел ни уклониться, ни закрыться, и удар швырнул меня в сторону, будто тряпичную куклу.

Я тяжело рухнул на покосившийся памятник, выдохнув весь воздух разом, и не удержался, сплюнув тёплую кровь на холодный камень. Мир на мгновение поплыл, но сознание удержалось, упрямо цепляясь за реальность. Мой взгляд, затуманенный болью, зацепился за выбитое на надгробии имя, и от этой детали стало почти смешно, если бы не было так горько.

Мирана Морийская

Ирония оказалась жестокой и предельно ясной, потому что владелица этого имени уже стояла надо мной, глядя сверху вниз с кривой, почти довольной усмешкой, в которой не было ни спешки, ни сомнений. Она подняла руку, и по её коже зазмеилась чистая, не прикрытая ничем магия смерти: тяжёлая, насыщенная и способная стереть человека из этого мира без следа.

— Доигрался, мальчишка? — протянула некромантка, и в голосе её звучало холодное удовлетворение.

Я с трудом втянул воздух, ощущая, как каждая секунда утекает сквозь пальцы, и понял, что времени почти не осталось. Теперь оставалось лишь одно — успеть сделать последний шаг и попытаться утащить её за собой, если уж мне суждено здесь закончить. Несколько мгновений — всё, что у меня ещё было, и я собирался потратить их до конца.

Я уже почти не чувствовал тела, только гул в ушах и пульсирующую боль где-то на границе сознания, но именно в такие моменты решения принимаются удивительно ясно. Последняя часть ловушки была готова давно, спрятанная глубже всех слоёв, замкнутая не на землю и не на источник, а на меня самого, и я знал, чем это закончится, ещё тогда, когда вплетал её в узор. Медленно, с усилием, я сжал пальцы, позволяя крови снова коснуться рун, и подтянул к себе нити, ощущая, как магия отзывается тяжёлым и почти болезненным теплом.

Я прошептал первые слова, чувствуя, как заклинание ложится на язык, как старый, хорошо знакомый яд, и закрыл глаза, чтобы не видеть ни её усмешки, ни поднятой руки, ни того, как смерть уже тянется ко мне. В этот самый миг воздух разрезал отчаянный, сорванный голос, от которого внутри всё оборвалось куда сильнее, чем от любого удара магии.

— Не смей!

Я дёрнулся, распахнув глаза, и на секунду потерял ритм плетения, потому что узнал этот голос сразу, ещё до того, как увидел её. Мирослава стояла у края кладбища, слишком бледная, слишком тонкая, словно держалась на одной только упрямой воле, но живая, настоящая, смотрящая прямо на меня с тем выражением, которое я боялся увидеть больше всего. В голове вихрем пронеслись вопросы, на которые не было времени отвечать: как она очнулась, как сумела встать, как Орлиха могла её отпустить, и почему, во имя всех богов, она вообще здесь?

Моя девочка.

Мысли резанули больнее любой раны, но я уже зашёл слишком далеко, чтобы позволить себе остановиться. Если я сейчас сорвусь, если дам слабину, Мирана не оставит нам ни единого шанса, и тогда всё, что мы сделали, окажется напрасным. Я стиснул зубы, возвращая заклинание в нужный ритм, и встретился взглядом с Мирославой на одно короткое, обжигающе ясное мгновение, стараясь вложить в него всё, что не успею сказать словами.

— Прости… — выдохнул я едва слышно, больше для себя, чем для неё.

И дочитал.

Слова легли на мир, как последний узел, и я выпустил вперёд импульс, чувствуя, как он рвётся из меня, тянется к Миране и обвивает нас обоих одной общей связью. Магия взвыла, вспыхнула болезненным светом, и в следующий миг я ощутил её силу не как внешнюю угрозу, а как нечто, впившееся в меня изнутри, холодное, древнее и яростное. Связь замкнулась, тяжёлая и неумолимая, привязывая меня к некромантке так же прочно, как она когда-то была привязана к источнику.

Я знал, что обратной дороги уже нет, но, падая в этот водоворот чужой силы, успел подумать лишь об одном: теперь она не уйдёт просто так, и у Мирославы наконец появится шанс, за который стоило заплатить любую цену.

Мирослава

Темнота была не просто отсутствием света, она жила своей собственной, вязкой жизнью, обволакивая меня со всех сторон, лишая опоры и ощущения времени, так что я не могла бы сказать, сколько блуждала в ней — минуты это были или целая вечность. Я шла наугад, не чувствуя под ногами дороги, словно сама мысль о движении заменяла шаги, и с каждым мгновением страх подкрадывался всё ближе, холодный и липкий, нашёптывающий, что выбраться отсюда невозможно.

И всё же что-то тянуло меня вперёд.

Где-то в этой кромешной тьме теплилась искра, крохотная и почти незаметная, но упрямо живая, и я шла к ней, не задаваясь вопросом зачем, потому что знала: если остановлюсь, темнота сомкнётся окончательно. Вместе со светом ко мне пробивался голос — сначала едва различимый, словно далёкое эхо, а затем всё более отчётливый и узнаваемый до боли.

— Мира, проснись. Проснись…

Он звал меня снова и снова, и в этих словах было столько напряжения, столько сдержанного отчаяния, что я уцепилась за них, как за единственную нить, ведущую наружу. Я не знала, верю ли происходящему, или это лишь последняя уловка разума, но именно этот голос не позволял мне сдаться. Страх всё ещё сжимал грудь, неверие тянуло назад, но я шла, шаг за шагом, ориентируясь только на него, потому что иначе просто не могла.

Сознание возвращалось медленно, рывками, словно мир не спешил принимать меня обратно, и в какой-то момент голос изменился, выдернув меня из этой странной полудрёмы. Он был ближе, живее, и принадлежал уже не Ригарду.

— Мира, девочка, проснись. Беда с твоим инквизитором.

Я с трудом разлепила веки, чувствуя, как тяжесть наваливается на всё тело разом, и сквозь мутную пелену увидела Орлиху, склонившуюся надо мной. Её шершавые пальцы осторожно гладили меня по руке, а в глазах, обычно прищуренных и колких, сейчас читалось беспокойство, которое она даже не пыталась скрыть.

— Очнись, — тихо попросила женщина, словно боялась спугнуть меня окончательно, — нельзя тебе сейчас туда уходить.

И именно в этот момент я поняла, что тянуло меня сквозь темноту не просто так, и что тот свет, к которому я шла, всё ещё ждёт меня где-то снаружи.

Я едва смогла разлепить глаза, ощущая, будто веки налиты свинцом, а тело стало чужим и непослушным, словно меня вытащили из глубины ледяной реки и бросили на берег. Мир плыл и шатался, линии расплывались, и я с трудом поняла, что лежу не под открытым небом, а в каком-то доме, наполненном запахами трав, дыма и старого дерева. Попытка приподняться далась мне с трудом, но Орлиха тут же оказалась рядом, подхватила меня под плечи и осторожно помогла сесть на узкой кушетке, которая, судя по всему, стояла здесь давно и явно принадлежала самой хозяйке.

Не дав мне ни слова сказать, женщина сунула мне в руки кружку, из которой поднимался густой терпкий пар. Я машинально отхлебнула — и тут же закашлялась, едва не расплескав всё содержимое, потому что отвар оказался неожиданно крепким и горьким. Но вместе с этой горечью в голову словно ворвался свежий ветер: туман рассеялся, мысли выстроились в порядок, а дрожь в теле постепенно сменилась пусть хрупкой, но устойчивой ясностью. Я сделала ещё глоток, потом ещё, и уже не останавливалась, пока не допила всё до дна, краем глаза заметив удовлетворённый, одобрительный взгляд Орлихи.

— Вот, молодец, деточка… — протянула она негромко, забирая у меня пустую кружку.

И именно в этот момент до меня наконец дошёл смысл её слов, сказанных тогда, сквозь темноту и полубред, и сердце ухнуло куда-то вниз.

— Что с Ригардом?! — вырвалось у меня, и я попыталась вскочить, но пол под ногами тут же поплыл, а мир качнулся, словно собираясь уронить меня обратно.

Орлиха без лишних церемоний усадила меня назад, удерживая крепко, но без грубости, как удерживают упрямого, но слишком слабого ребёнка.

— Погоди, — сказала она твёрдо, не повышая голоса, но так, что спорить не хотелось. — Дай отвару подействовать. Сила-то в тебе недюжая, а вот тело совсем слабое, не выдержит сейчас резких движений.

Я стиснула пальцы на краю кушетки, чувствуя, как внутри поднимается тревога, и поняла, что, как бы мне ни хотелось сорваться с места, сейчас мне придётся слушать — потому что если я упаду снова, то Ригарду от этого точно легче не станет.

Я посидела ещё немного, стараясь дышать ровно и не торопить тело, позволяя отвару окончательно разойтись по жилам, когда вдруг внутри меня что-то шевельнулось — не болью или вспышкой силы, а странным, тягучим ощущением смещения, будто кто-то осторожно, но настойчиво потянул за невидимую нить глубоко под рёбрами. Холодная тревога сомкнулась вокруг сердца тугим капканом, и в тот же миг я поняла: дело плохо, и это чувство не имеет ничего общего ни со слабостью, ни с остатками обморока.

Мирана Морийская была здесь.

Я не знала, откуда пришла эта уверенность, не могла бы объяснить её словами, но ощущение было слишком отчётливым и слишком личным, словно кто-то чужой ступил на мою внутреннюю территорию и оставил там след. Связь дрогнула, натянулась, зазвенела, и в этом звоне слышалась угроза, направленная не на меня — на Ригарда.

Я осторожно поднялась, придерживаясь за край кушетки, и, прежде чем Орлиха успела что-то сказать, выдохнула, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Я должна идти. Если я задержусь ещё хоть немного, будет поздно.

Женщина посмотрела на меня внимательно без суеты и лишних вопросов, будто и так знала ответ, и серьёзно кивнула, подставляя плечо и помогая мне встать. Мы двинулись к выходу медленно, но с каждым шагом я всё яснее ощущала, как силы возвращаются, как тело перестаёт сопротивляться движению, а внутри появляется та самая упругая собранность, без которой я уже не представляла себя в этом мире. К тому моменту, когда мы дошли до калитки, я уже могла идти сама, пусть и не быстро, но уверенно.

Орлиха остановилась, задержала меня на мгновение, а затем перекрестила — просто и без лишнего пафоса, как делают это люди, которые действительно верят в силу жеста.

— Пусть Всевышний тебе поможет, — сказала она тихо. — И нам заодно.

После этого женщина развернулась и пошла обратно к дому, не оглядываясь, словно знала, что дальше каждый из нас должен идти своей дорогой. А я поспешила в сторону кладбища, чувствуя, как с каждым шагом тревога внутри нарастает, подталкивая вперёд, потому что именно там, по словам Орлихи и по моему собственному ощущению, сейчас был Ригард — и времени у нас оставалось катастрофически мало.