ГЛАВА 2

Мы с Ринатом полгода живем вместе. Родители не были в восторге от нашего заявления о том, что мы встречаемся. Но открытого протеста никто из двоих не высказал, только папа после нашего объявления отвел моего сводного братца «покурить». Эльвира, качая головой, твердила, что очень рано все для меня. Что мне рано жить с мужчиной, пусть и с таким, как ее сын. Но, когда и кого я слушала? Тем более, я больше не была одна, а с Ринатом она особо не спорила. Это самое офигенное чувство, когда ты в свою жизнь, душу и сердце пускаешь человека. Когда доверяешь ему безоговорочно, потому что все, что он делает, он делает для тебя. Он всегда думает о тебе. Ринат такой.

Или я его таким видела?

Сейчас, познакомившись со второй половиной его семьи, я познакомилась и с другой его стороной. С тем, кто, кажется, недоволен тем, кто я есть. И возможно, боится признаться себе в этом. И от этих мыслей страшно. До сих пор не было ни одного сомнения, а сейчас есть. А я ведь еще не дошла до его деда, с которым лично хотел познакомить меня Ринат. Хотя, чего уж там, его дед должен быть от меня в восторге. Писец, господа, подкрался незаметно.

Выдыхаю и переворачиваюсь. Я постелила себе в комнате для гостей, где когда-то жила, потому что все еще злилась. Ринат меня спас, но перед этим оставил… Мы, вообще, больше, словом, не обмолвились. Похоже, он тоже на меня злился. А еще он сказал, что хочет, чтобы я была нормальная. А как ею быть-то, этой нормальной? Может пойти на какие-нибудь курсы нормальности? Тянусь к сотовому. Время два часа ночи, едва слышно стону. Мне завтра еще в этот чертов универ!

Дверь в мою спальню приоткрывается. Приподнимаюсь и вижу — на пороге вырисовывается освещенный светом из коридора силуэт Рината. На нем — низко сидящие пижамные штаны синего цвета. И все. У него красивое, тренированное, жилистое тело, сплошные мускулы, но, при этом, он совсем не огромный. Когда в одежде, кажется, что худой. Некоторое время мы просто в темноте смотрим друг на друга. Я не вижу, но чувствую. Плюхаюсь на подушку, прерывая зрительный контакт. А он отрывается от косяка и идет ко мне. Присаживается у моего изголовья на корточки. Некоторое время мы молчим. Я разглядываю потолок, а он — меня.

— Я люблю тебя, — говорит просто, — пойдем спать?

От его слов, все мое тело наполняется нежностью, а мозг, совершенно точно, забывает все обиды. Резко поворачиваю голову к нему.

— Это не честно, — буркаю. Он берет мою руку в свою и подносит к губам. Нежно целует, каждый палец, поднимая ворох бабочек в животе. Прижимает ладонью к своей щеке, легкая однодневная щетина чуть царапает кожу.

— Я не могу уснуть без тебя, это не честно, — выдыхает, а мое сердце пропускает удар. Мое тело и внутренности реагируют на него. На тембр голоса, на слова. Я просто не смогу без них уже никогда. Молча тянусь к нему, он наклоняется и берет меня на руки. И так хорошо, когда он укладывает меня на мою половину кровати, а сам ложится на свою, притягивает к себе спиной и утыкается в мою шею. Целует. Гладит рукой мое бедро, задевая край пижамных шорт, заставляя поерзать на месте.

— Прости меня, моя малышка, — шепчет горячим дыханием мне на кожу. — я так облажался сегодня.

— Правда? — оборачиваюсь к нему через плечо.

— Правда. Я не должен был оставлять тебя ни на одну секунду… Как представлю, что могло произойти… Я бы его убил! Клянусь! За тебя — не раздумывая!

— Ты злился.

— Это не оправдание. Ты еще… Ты очень эмоциональная и я это знаю. И люблю. Потому что ты живая, Саша, мне, на хрен, другая не нужна, — целует меня в плечо, рукой проникая в трусики. — Ты такая горячая, — опаляя каждым словом. Завожусь с пол-оборота. И такое возможно только с ним.

— Не… не нужна? — шумно выдыхаю, когда его пальцы нежно гладят мои складочки, дразня, но не давая больше того, в чем нуждаюсь.

— Не-а… на хрен, не нужна, — его палец проникает в меня и начинает плавно двигаться, разжигая огонь, большой палец стимулирует клитор, заставляя задыхаться от умелых манипуляций. Вторая рука пробирается под топик от пижамы и сжимает грудь, перекатывая, напряжённый сосок.

— Погоди, — останавливаю его руку, — хочу тебя. Не палец…

Поворачиваю голову, и его губы накрывают мои в жарком поцелуе, том, который заставляет забыть все, что было до. Мы целуемся жадно, до клацанья зубов, борьбы языков, так, будто собираемся съесть друг друга прямо сейчас. В Ринате живет огонь, и я так его люблю. Спускаю свои шортики вместе с трусиками, Ринат приспускает свои штаны, и входит в меня резко, на всю длину, под углом, под которым мы лежим. С каждым толчком его твердых бедер, от ощущения его плоти во мне, просто начинаю чувствовать поднимающийся восторг вместе с бурлящими эмоциями. И я стону от наслаждения. Никогда не сдерживаюсь с ним. Никакого притворства, я получаю удовольствие от каждого его прикосновения. От того, как он руками ласкает мою грудь, зубами прикусывает кожу на плече, от того, как проникает в меня. Внизу живота собирается нега, а через мгновение происходит вспышка, от которой перехватывает дыхание. И я, с громким стоном истинного наслаждения, просто расслабленно откидываюсь на плечо своего мужчины, который кончает следом за мной.

Моего мужчины. Мужчины, без которого я теперь не представляю ни одной секунды своей жизни. И это здорово. Реально здорово и… и немного страшно.

***

— Стас, — толкаю плечом друга, который по ходу уснул.

— Че? — тот разлепил красные глаза и смотрит на меня. У нас в самом разгаре лекция. Мы втроем, как всегда, устроились посередине, на самом краю. Это козырное место, чтобы затеряться в толпе, потому что на галёрку, которая находится на самом верху преподаватели всегда обращают внимание. А мы любители иногда потрындеть.

— Ты добрый?

— Че?

— Через плечо. Спрашиваю, вот ты — добрый?

— Я сейчас, Долгопрудная, очень злой, — протирает глаза и зевает. Парень недавно устроился барменам в паб и часто работает по ночам. За год он не изменился, ну, разве что, чуть-чуть. Остался таким же высоким качком, только все серьги снял, оставив только одно золотое колечко в ухе и на брови один пирсинг. Виски выбрил. Кожаные штаны сменил на джинсы по фигуре. Благо, она у него накачанная, и задница в них, что надо. В общем, к концу второго курса Стасик похорошел, и девчонки стали провожать его томными взглядами. Но, к этим взглядам он, по-прежнему, равнодушен. Сколько его знаю, у него не было еще ни одних отношений. Или, вообще, девчонки. Прям, целомудренная монашка.

— Чего вы шепчетесь? — наклоняется к нам Аня.

— У твоей подруги температура, спрашивает градусник, — ворчит парень, укладываясь обратно на парту. Девушка вскидывает красивой формы брови и смотрит на меня.

— А ты считаешь, что Стас добрый? — спрашиваю у нее.

Парень снова просыпается и теперь смотрит на меня с интересом.

— Конечно, — не раздумывая отвечает, — он всегда помогает, если его попросишь.

— Большое сердце, ясно? — хлопает меня по плечу Стас, усмехнувшись. — а чего ты пристала-то?

— Мне кажется, я злая.

Стас и Аня переглядываются.

— Эй, можно и поотрицать, для приличия, — замечаю.

— Мы — твои друзья, и должны говорить только правду, — с важным видом изрекает Стас под аккомпанемент звонка с пары.

— Ладно, — выдыхаю, когда выходим из аудитории, — мне кажется, я недостаточно хороша для Рината. Ладно, не кажется. Он сам так сказал.

— Чего это? — Стас оглядывает меня, — год была хороша. А сейчас опустилась?

— Да ну, Саш. Он тебя любит, — проговаривает Бычинская, — как он на тебя смотрит. Все мечтают, чтобы парень на них так смотрел. Эх… Какой же он у тебя красавчик. Просто ням-ням!

Вопросительно подняв бровь, перевожу взгляд на Стаса.

— Я же могу ей запретить так говорить про своего парня?

— Откуда я знаю, — пожимает тот плечами, — у меня никогда парня не было.

— И девушки, судя по всему, — проговариваю.

— Судя по всему, — усмехается. — Так что у тебя вчера было за приключение на трассе? Я чуть на велосипеде за тобой не двинул…

— А что было на трассе? — тоже интересуется Анька. — И как вечер в семье Гаевых? У дедушки Рината и правда там дворец?

Рассказываю им все, начиная с торжественного вечера и заканчивая нашим примирением. Потому что так сложилось, что эти двое — самые близкие люди для меня, а за два года, что я их знаю, они ни одного раза не дали мне повод, чтобы них усомниться. Хотя, признаюсь, по началу я с ними сошлась от скуки и слишком близко не подпускала, но потом они как-то сами стали родными, что ли. Но, я в эти сопли мало верю. Просто — мои люди и все.

— Ну, это тупость, — говорит Стас.

— В смысле?

— В смысле меняться из-за кого-то. Это быстро надоедает. Так мои предки и развелись. Папа хотел перестать ходить налево ради мамы, но «лево» победило. Человек меняется только сам по себе, когда ему самому хочется, или никак.

— Ты откуда всего этого понабрался? — спрашиваю.

— Книжки люблю читать.

— Лучше бы девок любил трахать, ей-богу. А то, знаешь ли на твой счет лезут грешные мысли.

— Пусть лезут, — отзывается Стасик, — мне-то что?

— Вы, вообще, о чем? — Аня смотрит на меня, потом на парня, потом снова на меня. — А я читала в журнале, что самовоспитание — это очень хорошо. Чтобы к тебе тянулись, нужно начинать творить добро. Ну, типа, разные волонтерские программы. Помогая другим, растешь сам. Вот так-то!

— Это просто реклама волонтерских работ. Чтобы ты трудилась, и за это ничего не получала. Еще скажи, что прочитала это в университетской газете, — Стас наклоняется к девушке.

— Блин, — Анька хлопает длинными ресницами, — точно-точно, в газете! Мне Спицина в руки сунула, а я от скуки и прочитала… ну, когда Сашка не пришла, а ты болел на прошлой неделе.

— Никогда не бери всякую дрянь у незнакомцев, разве тебя не учили?

— Ой, Саш, — закатывает глаза брюнетка. Условно. Девушка сделала омбре и растянула светлые пряди по всей длине. Как ни удивительно, но ей шло, даже в сочетании с темными глазами. — Я, между прочим, выход предлагаю. Пойдешь по волонтерской программе, и начнешь меняться. Ринатик это заметит и оценит.

— И что же я буду делать в этой программе? Собак выгуливать?

— Общаться с людьми, по-любому, — отвечает Стас.

— Мне не подходит ни с какой стороны, — отрезаю. — Люди не любят меня. И это у нас взаимно.

— Но, ты же хочешь поменяться? — Аня смотрит на меня блестящими глазами. — Или нет?

— Хорошими дела-амии, — напевает Стас, закидывая мне руку на плечо и наклоняясь к уху, — прославиться нельзя!

— Ты фальшивишь, — сбрасываю его руку и отталкиваю от себя. А он смеется и Анька вместе с ним. И я еще называю друзьями этих людей!

После универа, уже дома, перелопатив несколько сайтов с разными рецептами, нашла персиковый чизкейк. Мне неплохо удается готовка. Спасибо бабушке, в свое время научившей, но я ее не люблю, готовку в смысле. Только ради Рината, думаю, не переломаюсь, тем более, он никогда не настаивает, чтобы я стояла у плиты. Он, вообще, никогда ни на чем не настаивает. Кроме того, чтобы я стала нормальной. А это и есть самое трудное. Я бы сказала, невозможное.

— М, что так вкусно пахнет? — Ринат, не успевая переступить порог, тянет носом. Стою в коридоре и веду бровью.

— Не знаю, не знаю, — протягиваю. Парень, расслабив галстук, снимает пиджак и идет на кухню.

— Ты готовила? — его изумрудные глаза останавливаются на накрытом столе. Затем на чизкейке, который, надо сказать, вышел на славу.

— В Африке пошел снег, — закатываю глаза и скрещиваю руки. Ринат мягко мне улыбается и притягивает к себе. Целует медленно, нежно, без языка, но земля, все равно, качнулась под ногами.

— Спасибо, — проговаривает, когда отстраняется.

— Ты же еще ничего не попробовал.

— Я уверен, что все очень вкусно, — снова притягивает меня к себе и целует в висок. Некоторое время мы просто так стоим посереди кухни. И так как-то хорошо, тепло, уютно. Я в его руках себя чувствую защищенной со всех сторон. До него никогда не знала, как это. А сейчас просто таю от его тепла, стука сердца под моей ладонью, запаха мужских духов. Это все мой человек. Прошел год, а у меня до сих пор голова кругом.

— Садись есть, — хлопаю по его по плечу. Послушно закатывает рукава, моет руки и принимается за ужин. Я не стала изобретать лампочку, приготовила макароны под мясным соусом и нарезала салат из овощей, благо, конец апреля.

— М-м-м, вкусно! Ты отменная хозяйка, Саша, — прожевав, хвалит меня.

— Даже не надейся, — отзываюсь.

— А кто будет готовить детям? — спрашивает.

— Чего? Каким еще детям? — щелкаю чайник и оборачиваюсь, встречая искрящийся взгляд.

— Как это «КАКИМ»? Нашим!

Ух, неожиданно такая нежность у меня в груди разливается и разрастается, заполняя все пространство. Два раза моргаю, пока смотрю на него. Он перестает жевать, тоже не отрывая взгляда.

— Иди ко мне, — тихо просит, выставляя ногу. Послушно опускаюсь к нему на колени, обняв за плечи. С ним я, как-то сразу, превращаюсь в беззащитную принцессу.

— Ты чего, — сглатываю, — детей хочешь?

— Конечно, — его рука касается моих волос, — от тебя — минимум троих. Сможешь?

— Троих? — отстраняюсь, — ты представляешь, что со мной станет?

— И что же?

— Появится на свет бегемот Саша Долгопрудная.

— Ты будешь Гаева. Бегемот Саша Гаева.

— О-о-очень смешно, — протягиваю и встаю, так как вскипел чайник, — что-то я сомневаюсь, что твой дед позволит тебе женится на такой плебейке.

— Я не буду ни у кого спрашивать — отзывается. И это так уверенно, за нас двоих.

— Но, ты ведь хотел, чтобы я понравилась твоему дедушке, не так ли?

— Ну, скажем, летящий кот не входил в мои планы на тот вечер.

— Ты смеешься? — чуть прищуриваюсь, — мы уже шутим на эту тему?

— Нет, Саша, — зажимает переносицу и зажмуривается, — это было ужасно… черт, откуда ты взяла этого кота?

И он смеется. А я от этого чувствую облегчение, будто гора с плеч свалилась.

— Главное, наметить правильную траекторию полета, а кот всегда найдется, — бодро отзываюсь. Ринат откидывается на спинку стула. Усмехнувшись, следит, как я забираю посуду, и ставлю чай с чизкейком.

— М-м-м… Саша, это просто, — стонет, когда пробует мою выпечку. Ринат такой искренний в своих эмоциях. При всех этот парень всегда сдержан. В принципе, он всегда такой спокойный. Но в нем столько огня! Столько страсти! И я безумно счастлива, что именно мне он его показывает открыто. Люблю в нем все от и до. Никогда не знала, что такое, вообще, возможно.

— Я могу и привыкнуть к такому. — Но-но, месье, — трясу указательным пальцем в воздухе. — Тебе, правда, нравится?

— Правда, — снова его мягкая улыбка.

— Все мужики одинаковые, весь путь — через желудок!

— Ну, если ты станешь бегемотом, то мне тоже надо соответствовать.

— Ну, уж нет, — шлепаю его, — я не буду бегемотом!

— Мне все равно. Я просто буду называть тебя ласково «Гиппопотамусик»

— Да, конечно, — фыркаю, — тебе будет все равно, если у меня появится четыре подбородка? Живот до колена? И ляхи, как у слонопотамуса?

— Что? А это еще кто?

— Это неважно. Важно то, что ляхи у него явно не айс.

— Саша, — Ринат смеется, сверкая изумрудным блеском.

— Ага-ага, и я об этом.

Он перестает смеяться, и смотрит на меня. Поднимается, прижимает к столешнице, рукой берет мою шею и большим пальцем нежно проводит по щеке.

— А, знаешь, мысль о четвертом подбородке меня завела, — шепчут его губы, прежде чем накрыть мои. Он действительно целует жарко, удерживая мою голову на месте для более глубокого проникновения. Отрывается и смотрит прямо в глаза, продолжая поглаживать. Опускает руку и резким движением усаживает меня на столешницу, успеваю только охнуть.

— Ты извращенец, — улыбаюсь, обнимая его плечи. Наклоняется и оставляет дорожку из нежных поцелуев, его руки хватают подол моей футболки и… звонит телефон. Мы оба невольно вздрагиваем, так как мобильник у Рината в брюках. Смотрит на дисплей, потом на меня. Делает шаг назад.

— Это дед, — объясняет, отходит еще, а потом и вовсе выходит из кухни. Разочарованно выдыхаю. Этот старик с каждой минутой нравится мне все меньше и меньше.

Спрыгиваю со столешницы и принимаюсь убирать со стола. Как раз, когда домываю последнюю чашку, в кухню возвращается Ринат.

— Дед пригласил нас в субботу на обед.

Что. За. Черт. Выключаю воду и оборачиваюсь.

— Нас? — уточняю.

— Нас, — подтверждает, — сказал, что будут еще Истаховы, небольшой обед в уютной обстановке.

Перед глазами возникает Белоснежка и все ее семейство. Та еще компания.

— Какое счастье, — без энтузиазма проговариваю.

Да, суббота, явно, испорчена.