Глава 11

Никита

*****

Закрываю глазами лицо, пытаясь сохранять полное спокойствие. Это нелегко – перед глазами как цветастый мячик до сих пор прыгает образ бывшей жены. Искрится всеми цветами радуги. Грозится вот-вот лопнуть как мыльный пузырь.

Я был уверен, что уже забыл её. Что Вероника ничего не значит для меня. Яркая вспышка, оставшаяся где-то в прошлом. Давно ушедший поезд, на который у меня нет билета.

Но оказывается это не так.

Я просто запретил себе думать о ней. Не смог справиться с той болью, которая тупо ныла в груди. Не мог принять, что супруга, которую я искренне считал тихой мышкой, вдруг выпустила коготки. Ушла из дома с гордо поднятой головой, хлопнув дверью.

Я был уверен, что она вернётся. Одна. Маленькая. Испуганная. Без работы, без денег, без друзей. У её никого не было кроме меня. Попросит прощения. Снова осядет дома с вышивкой в руках.

И я был готов её простить. Прижать к себе. Укачать в объятиях как маленького неразумного ребёнка.

Но она не сдалась. Наоборот, у моей маленькой мышки за спиной выросли крылья. Появились коготки, сделав её хищницей. Роковой. Интересной. Красивой.

Иногда я видел её. Подъезжал к до боли знакомому подъезду, скрывая свой горящий взгляд за тонированными стёклами. Порывался подняться. Позвонить в дверь.

Но не решался. Трусил.

Иногда видел её с кавалерами. Противными мужиками, откровенно пошло пялящимися на её сиськи и упругую задницу, которые должны были принадлежать только мне. Мечтал свернуть им шею голыми руками.

Злился на самого себя за слабость. Находил утешение в объятиях разных женщин, категорически запретив себе встречаться с блондинками.

Чтобы не думать о ней. Не сравнивать.

И вот теперь она рядом. За стенкой. Мучается после этого страстного поцелуя, который напрочь сорвал мне крышу. Я оставил её одну – поразмыслить. Дал время на осознание. Принятия того факта, что она всё ещё любит меня.

Или мне просто отчаянно хочется прочитать это в её взгляде?

Про неотложный разговор с юристом я придумал на ходу. Понял, что ещё секунда – и я сорвусь. Не выдержу этой сладкой пытки рядом с не бывшей женой.

Мне нужно остыть как и ей. Поразмыслить. За эти пять лет мы стали другими людьми. Чужими друг другу.

Отлипаю от стены, направляясь к спальне Воинова. Осторожно стучу в дубовую створку, крякая от досады – практически полночь. Михаил Андреевич, наверное, уже видит десятый сон, и я не смею его будить только из-за каменного стояка, не дающего мне покоя.

Спускаюсь вниз. Мне просто необходимо промочить горло после схватки с Вероникой.

Осторожно бреду по тёмной гостиной, навстречу жёлтой полоске света, пробивающейся из-под двери кухни. Цепляю пальцами дверную ручку, останавливаясь как вкопанный.

Нет, я, конечно, не ханжа, и видел всякое. Сам иногда приятно проводил время с замужними женщинами, справедливо считая, что после мимолётной интрижки они не останутся в одиночестве, а вернутся под жирное крылышко супруга-рогоносца. Но это неожиданно потрясло меня. Поставило под удар моё сотрудничество с японцами.

Михаил Андреевич, который, как я ожидал, уже давно почивает в своей спальне, находится возле столешницы. Рядом с ним, положив голову на его грудь, стоит худенькая чуть осунувшаяся женщина. Она что-то неслышно бормочет на родном, непонятном мне языке, нервно всхлипывая. То и дело поправляет растрепанные тёмные волосы, заправляя непослушные пряди за ухо.

Юрист осторожно гладит её по спине, спускаясь руками от лопаток к копчику. Молча кивает, скользя по женскому лицу нежным взглядом. В его действиях нет пошлости и похоти, и мне кажется, что тут пахнет чем-то большим. Зарождающимся тёплым чувством.

Я выхожу из тени. Смущённо кашляю, прервав романтическую идиллию двух людей. Женщина ахает, отшатываясь от Воинова. Разворачивается на сто восемьдесят градусов, распахивая тёмные, чуть раскосые глаза.

– Эми – сан?

Возглас удивления вырывается из моего внезапно охрипшего горла. Проносится по тишине кухни с мерзким бульканьем. Женщина испуганно прижимает сухую ладошку ко рту. На её глаза наворачиваются слёзы отчаяния.

– Антонов – сан, я прошу прощения.

– Нет, я вас прошу, не извиняйтесь.

Выставляю руку вперёд. Пытаюсь успокоить супругу Акайо, делая примирительный жест. Она нервно закусывает губу. Скользит по мне нерешительным взглядом.

– Мой супруг…

– Не переживайте. От меня Акайо ничего не узнает.

– Спасибо.

Она падает на колени. Припадает лицом к начищенным до блеска туфлям, продолжая рассыпаться в благодарностях. Бьётся лбом о мои ноги. Михаил Андреевич бросается к ней. Пытается поднять за талию, но она упрямо обрушивается вниз. Что-то лепечет, всхлипывая.

Чувствую себя гаже некуда. Осторожно присаживаюсь на корточки рядом с измученной японкой.

– Вставайте.

Поднимаю женщину с колен. Она смотрит на меня, не мигая. Видимо, до конца не верит в подобное великодушие. Переводит затравленный взгляд на Воинова.

– Я разберусь, Эми. Ступай.

Тёплая ладонь юриста ложится на вздрагивающее плечо хозяйки резиденции. Чуть подталкивает её к выходу. Она осторожно кивает. Складывает ладони друг к другу, кланяясь мне почти до пояса. Пятится к двери, растягивая на губах дрожащую улыбку.

– Никита Борисович, я всё объясню.

Михаил Андреевич сглатывает слюну. Морщится, как будто каждая новая сказанная фраза доставляет ему невыносимую боль. Я останавливаю его спокойным жестом. Качаю головой.

– Оставьте объяснения до завтра, Михаил Андреевич. Сейчас меня ждёт супруга.

– Понимаю.

Его глаза чуть округляются, но он не подаёт вида. Поджимает губы, сканируя меня рентгеновским взглядом.

– Поговорим обо всём завтра. И явно не в этом доме. Жду вас после завтрака на парковке. Возьмём один из автомобилей Ямамото. Прокатимся до города.

Разворачиваюсь на пятках, покидая кухню. Жажда больше не мучает – к боли в груди из-за Вероники прибавилось ледяное предчувствие сорванного контракта.

Прибавляю ход, очень надеясь, что не бывшая жена уже сладко спит. Хватит приключений для одного вечера.

Вероника

*****

Горячие струи воды ломаными искрящимися линиями стекают по телу. Бодрят, обжигая каждую клеточку. Отрезвляют. Ноги всё ещё плохо держат меня, не слушаются. Кожа вокруг рта горит огнём от лёгкой небритости не бывшего мужа.

Хочется выкинуть все, что произошло из головы, но не выходит. Дьявольский образ снова и снова встаёт передо мной. Дразнит пошлыми воспоминаниями.

Рисует в воображении то, от чего я отказалась.

Я яростно хватаю круглую розовую губку. Переворачиваю гель для душа, выдавливая тягучую зеленоватую массу с запахом миндаля на топорщащиеся лепестки мочалки. Взбиваю густую пену.

После того что между нами произошло, хочется помыться. Избавиться от этого терпкого мужского запаха, впитавшегося в каждую клеточку тела. Тереться мочалкой до тех пор, пока я полностью от него не избавлюсь.

Труднее всего с мозгом. Если бы можно было так просто стереть всё из памяти – я бы сделала это непременно. Хотя бы для того, чтобы не мучиться напрасными ожиданиями.

Провожу в очередной раз мылкой массой по горящей от напряжения коже. Дрожу так, будто засунула пальцы в розетку. Подставляю пылающее лицо под горячие струи.

Пытаюсь успокоиться.

Уговорить себя забыть обо всём.

Антонов – опытный бизнесмен. Стратег. И мне отлично известны его грязные методы ведения дел. Понимаю, что для достоверности картины перед японцами он решил покорить меня. Стать паинькой хотя бы на время.

Обходительным и любящим. Понимающим.

Но я-то видела те полуголые фото Регины, которые он просматривал на пути из аэропорта. Елозил по ним пальцем, явно представляя себе нечто большее.

Да это и понятно. Мы с ней слишком не похожи друг на друга. Полярные, как полюса. И я проигрываю в этом неравном сравнении.

Она – южный полюс, яркая, живая, активная. Вечный праздник. Шикарный фейерверк, которым хочется наслаждаться каждое мгновение.

А я – северный. Холодная, спокойная, иногда заторможенная в своих решениях. Уверенная, деловая. Открывшийся цветочный бизнес только укрепил эти качества. Превратил их в достоинства. Но для семейной жизни с Антоновым – это только минус.

Да и нет никакой семейной жизни. Это всё фарс. Контракт, который закончится через девяносто дней.

И тогда он вернётся к ней. Это естественно. Неминуемо так же, как день сменяет ночь.

Выдыхаю, откидывая мокрые пряди волос со лба. Выжимаю мочалку, глядя, как струятся пенные массы по моему напряжённому телу. Тают в канализационном сливе точно так же как и вся эта нечестная игра.

После ухода Никиты мне больше всего хотелось забраться в холодный душ. Взбодриться после его жёстких требовательных ласк. Успокоиться после властных рук и губ, нагло вторгшихся на мою территорию.

Замечаю красную нить на запястье, в подарок повязанную сегодня японцем. Заговоренную на семейное счастье. Призванную даровать Антонову наследника.

Горячий вязкий ком из слёз начинает подниматься по горлу. Подступает к глазам, душа меня изнутри. Перекрывает дыхание.

Я поддеваю нитку, надеясь разорвать прочное сплетение волокон. Тяну изо всех сил, сжимая зубы. Не выходит. Только на тонкой коже запястья появляется рваный бордовый рубец. Ноющий.

Руки хаотично елозят по шкафчику, висящему над раковиной. Отбрасывают в сторону ненужные предметы – зубные щётки в упаковке, кусочки мыла, пробники. Отодвигают пузырьки с шампунями и гелями для душа. Цепляют что-то, лежащее в глубине. Я ахаю, раскрывая ладонь.

Это – то, что нужно! На раскрытой ладошке лежит бритвенное лезвие в бумажной пачке. То самое, из моего детства.

Раньше таким опасным лезвием папа умудрялся делать всё – от заточки моих цветных карандашей до собственного бритья. Любил повторять, что оно такое острое, что перережет даже стальную проволоку.

Не знаю, из чего соткана нить удачи Ямамото, но это лезвие, несомненно, с ним справится. Осторожно извлекаю опасный предмет из бумажной оболочки. Оно нагло сверкает в свете настенного бра, как бы насмехаясь. Стискиваю зубы в решительном жесте.

Надавливаю на красную нить. Она прогибается под давлением лезвия, но остаётся нетронутой. Касается кожи, обжигая каждую частичку невидимым огнём.

Я осторожно провожу остриём вверх – вниз, пытаясь разорвать этот самодельный браслет. Впиваюсь пальцами в холодный металл, не замечая, как ноют пальцы от острой боли.

С силой вдавливаю лезвие в кожу. Проклятая нитка с треском разрывается на две половинки, падая на пол. Обжигающая боль в запястье парализует. Окутывает ледяным дуновением страха.

– Что это? Кровь?

Едва дышу. Хриплю, смотря, как багровые змеи опутывают запястье. Лижут горячими языками кожу.

Морозный ужас проникает в душу, пульсируя в висках маленькими молоточками.

Я ужасно боюсь вида крови!

Ещё с детства, после того, как молоденькая медсестра исколола мне все вены в поисках места для укола. Но тогда я просто растеклась по кушетке, грохнувшись в обморок.

Уже в старшем возрасте я просто предпочитала отворачиваться. Не смотрела, пока брали анализы, чтобы не травмировать психику. Покорно сцепливала зубы, смотря в противоположный угол кабинета. Но теперь все мои страхи накатили с новой силой.

Сосредоточились здесь, в ванной комнате чужого дома.

Пара багровых капель ударяется о белоснежный кафельный пол, мелкими кляксами разлетаясь по периметру, и я в ужасе открываю рот. Металлический запах ударяет в нос, скручивая лёгкие. Вызывает рвотный рефлекс.

Я хватаюсь за дверную ручку, щёлкая замком. Выпадаю в мрачную спальню, понимая, что Никита, на моё несчастье, ещё не вернулся. Цепляюсь непослушными пальцами за спинку впередистоящего кресла.

Ноги не слушаются. Становятся ватными. Подгибаются, как у шарнирной куклы. Я зажимаю пальцами другой руки глубокий порез. Чувствую мерзкое чувство безысходности, захватывающее меня с головой.

Качаясь как пьяная, подхожу к двери.

– Никита!

Хриплю, начиная терять сознание. Ощущаю, как зловонный запах крови штопором ввинчивается в лёгкие. Отшибает разум, затуманивая сознание.

– Помоги…

Какой-то мерзкий писк вонзается в мой разум как настойчивый комар. Слёзы почему-то стекают по щекам. Отмахиваюсь от назойливого насекомого. Размазываю солёные капли по лицу, постепенно пробуждаясь.

Разлепляю веки, ощущая слабость во всём теле. Пытаюсь пошевелить языком, но он не слушается. Горло пересохло, как будто я целый день слонялась по пустыне.

Хриплю из последних сил, приподнимаясь на локте. Дрожу всем телом, пытаясь осмотреться.

Взгляд вперивается в бледно-жёлтые стены и побеленный потолок. Медленно скользит по незнакомому помещению, натыкаясь на какие-то мигающие приборы. Наталкивает меня на мысли о больничной палате.

Нервно дёргаюсь, замечая какое-то движение в углу комнаты. Пульс взвывает фонтаном в горле, когда взгляд выцепливает скрюченную мужскую фигуру, сидящую в тёмном кресле. Напрягаю зрение, различая до боли знакомые черты лица Антонова.

Хриплю, пытаясь его разбудить.

– Ни-ки-та.

Тяну к нему руку, и он неожиданно дёргается. Распахивает глаза, резко вскакивая. Подходит ко мне, нежно сжимая прохладные пальцы руки.

– Не шевелись. Я сейчас позову врача.

– Не надо.

– Лежи спокойно, мышка. Я сам решу, что нужно, а что – нет.

Резко обрубает. Нагибается ко мне, нежно целуя кончики пальцев. Обжигает горячим дыханием, порхая над кожей.

Раньше бы меня взбесила его фраза. Его желание всё контролировать. Решать за меня. Но теперь я вижу за этим беспокойство. Искреннюю привязанность. И это не может не радовать.

– Как ты?

Вглядывается в мои глаза. Закусывает губу, добавляя чуть охрипшим от напряжения голосом:

– Ты меня напугала. Чёрт, ты просто не представляешь, что я испытал, найдя тебя на пороге нашей спальни. Голую и окровавленную.

Прикрывает глаза, качая головой. Проводит пятернёй по лицу, стирая печать боли. Пытается вычеркнуть из памяти видения этого события.

– Прости, что тебе пришлось смотреть на меня обнажённую. Я обещаю, оплачу тебе сеансы психолога, как только разбогатею на цветах.

Пытаюсь пошутить, растягивая на губах дрожащую улыбку. Заглядываю ему в глаза, сгорая от смущения. Понимаю, что Антонов успел как следует всё рассмотреть, пока я пребывала в обмороке. Оценил состояние моего тела за эти пять лет разлуки.

– Сумасшедшая.

На мужском лице растягивается нежная улыбка с капелькой грусти. Он нервно хмыкает, чуть качая головой.

– Уверяю, что психолог мне не понадобится.

Голос приобретает хриплость. Зрачки темнеют, отражая внутреннее состояние мужчины.

– Мне всё понравилось. Ты совершенна, как и раньше.

В палате становится так тихо, что я слышу биение собственного сердца. Нервно выдыхаю, заливаясь румянцем. Пропадаю в кофейных глазах, чувствуя, как учащается пульс от лестного признания.

Никита нагибается, сканируя меня тёмными зрачками. Выжигает огненную дыру во лбу. Рисует взором раскалённую татуировку, оставляя на коже невидимые ожоги.

В ноющем сердце начинает болезненно щемить. В душе всё переворачивается от этой острой близости, находящейся на грани добра и зла.

– Зачем ты пыталась покончить жизнь самоубийством, Ника?

Он шепчет. Заглядывает мне прямо в душу, требуя немедленного ответа. Называет меня уменьшительным именем, переходя невидимую официальную границу.

– Ты понимаешь, что я чуть не умер там, в коридоре, вместе с тобой?

Боль в его голосе сквозит, переливаясь через край. Набатом раздаётся в моём затуманенном мозгу.

– Я понял, что могу потерять тебя навсегда.

Указательный палец опускается на горбинку носа. Скользит вниз, отталкиваясь от кончика, как от трамплина. Шаловливо приземляется на губы, запечатывая вздох.

– Никогда больше не делай так. Обещаешь?

Киваю, не в силах сказать хоть что-то. Наблюдаю за Антоновым через пелену расфокусированного взгляда.

Решаю не говорить пока, что это не было суицидом – я просто хотела разорвать ту злосчастную верёвку, которую повязал нам Акайо. Не хочу выслушивать новый виток недовольства.

Благо, моя маленькая ложь сейчас скрыта за несколькими витками бинта. Запястье ноет от той травмы, которую я нанесла себе сама, но я стойко выдерживаю эту тупую боль. Охраняю неприятную для Антонова правду.

Нервно выдыхаю, содрогаясь всем телом.

Муж ловит этот полувсхлип своими губами. Накрывает мой рот поцелуем. Страстным. Необузданным. Диким.

Пытается насытиться, шаловливо скользя внутрь своим извивающимся языком. Берёт меня в плен без особого сопротивления.