Глава 2

Добромира. – Что ты тут делаешь? – Очевидно слушаю не самую лицеприятную правду о себе! – Слова режут горло. Пытаюсь подняться, но ноги ватные и непослушные. Гордей молча протягивает ладонь, но я отползаю, прижимаясь спиной к стене. – Не трогай! Не трогай меня! – Добромира, прекрати истерику, – рычит Гордей и одним рывком ставит меня на ноги. Пальцы врезаются в локоть, как стальной обруч. – Какой же ты мерзкий, Черкасов! – Наливаются слезами глаза. – Зачем были все эти «я горжусь тобой», «мне дороги наши вечера»? Зачем заставил поверить, что чувства взаимны, если я для тебя очередной проект? – Не делай вид, что удивлена, – его лицо так близко, что дыхание обжигает щёку. – Наш брак с самого начала был одной из сделок твоего покойного отца. Ты знала, на что соглашалась. – Сделка? Да! – Кричу, вырываясь из захвата. – Но зачем тогда нужно было играть в любовь? Зачем подарки, прикосновения и эти взгляды, будто я единственная?! Гордей сжимает губы, будто пытается раздавить эмоцию, рвущуюся наружу. – Мне нужен был союз, крепкий и правдивый для публики. Инвесторы верят в семью, не в сухой контракт. Ты хотела чувств, я позволил тебе их видеть. Это называется… – он ловит воздух, тут же выталкивает его изо рта со словами, – маркетинг, Добромира. – Маркетинг?! – Зло смахиваю со щеки слезу. – Я подаю на развод, Гордей. Сегодня же. Серые глаза мужа блестят сталью. – Попробуй, – тихо звучит угроза. – Свобода обойдётся тебе в тридцать шесть миллионов, которых у тебя нет. Подумай, Мира, какое чувство победит: гордость или страх остаться ни с чем. Я могу о тебе позаботиться. – Нет ничего страшней, чем брак с тобой. Деньги верну. А вот твоей заботы мне больше не нужно. Разворачиваюсь и, пошатываясь, плетусь к нашей спальне. К спальне, которая видела так много любви. Страстной, красивой, яркой и… Фальшивой насквозь! Шаги Гордея за моей спиной тяжёлые, мерные, как удар молота. Достаю чемодан, швыряю в него бельё, платья. Одежда летит в него без разбора. – Положи вещи, – глухо приказывает Гордей от двери. Не оборачиваюсь. – Не командуй. Я ухожу. Шёлковый топ летит следом за бельём. Гордей перехватывает его в воздухе и отшвыривает в сторону. – Ты никуда не уйдёшь, Добромира. – Какая тебе разница? – Предательски вибрирует голос. – Тебе ведь наплевать на меня. – Перестань драматизировать. – Драматизировать? Я верила тебе. Каждому твоему слову верила. – Трясу перед носом Черкасова пустой вешалкой. – Скажи честно, ты любил меня? Или всё время считал удобным инкубатором?! Я ненавижу себя за то, что до сих пор хочу услышать: «Да, я люблю тебя». Скажи это, или добей меня наконец. Гордей замирает. Напрягается. Широкая грудь ходит ходуном, а на шее долбит толстая вена. – Ответь! – Любовь – понятие растяжимое, – чеканит, словно математическую формулу. – Мне была нужна жена. Ты подошла. – Значит, я просто племенная кобыла. Хорошо. А чувства? Как же мои чувства, Гордей? – Твои чувства – твоё хобби. Я не обязан их разделять. По щеке стекает дурацкая горячая слеза. Смахиваю её тыльной стороной ладони. Воздух между нами пульсирует болью. Я вообще значу для него что-то? Хоть что-нибудь? И силы вместе с эмоциями разом покидают тело. Кричать не хочется больше, и выяснять тоже. Зачем? Какой в этом смысл? Гордей только что объяснил мне всё крайне доходчиво. – Покинь спальню, пожалуйста, – растираю устало глаза, размазывая по лицу тушь. – Я хочу собраться в тишине. – Ты никуда не пойдешь. Я на это согласие своё не давал. – Плевать мне на твоё согласие, Черкасов. Засунь его себе куда поглубже, – руки дрожат, когда я дёргаю молнию на чемодане. – Ищи себе другую дуру, чтобы делать из неё инкубатор. – Добромира, – Гордей опасно щурится. – И не нужно так смотреть. Я подаю на развод. Хватка стальных пальцев на моём запястье. Рывок – и спина врезается в холодную стену. Из лёгких вышибает воздух. – Слушай и запоминай, – шепчет в упор. – Твоё место здесь. Со мной. – Пусти! – Тихо. – Вторая его ладонь ложится на мою шею, сжимает не больно, но так, чтоб вспомнила, кто здесь решает. Большой палец с притворной лаской гладит линию челюсти. – Пока ты носишь мою фамилию, ты принадлежишь мне. Точка. Говори что угодно, но развод я не подпишу. – Мне не нужно твоё согласие, чтобы подать заявление. – Я куплю каждого судью в этой стране. – Тяжёлый взгляд буравит меня до мяса. – Ты пришита ко мне намертво. Губы его накрывают мои резко, почти жестоко. Гордей не просит, он просто берёт. Поцелуй жёсткий, собственнический. Язык вторгается, требуя покорности. И в унизительной ярости я чувствую, как тело сдаётся. От запястья к горлу пробегает горячий ток. Я ненавижу себя за эту вспышку, за то, что кровь по венам бежит быстрее, словно всё моё тело жаждет именно такой боли, таких чувств. Я дергаюсь, но Гордей ловит другую мою руку, зажимает обе над головой. Близко, яростно. Дыхание обжигает губы. Минуту назад ненависть билась в груди, а сейчас там сердце скачет, глупое и безрассудное. Вкус холодной стали превращается в жар, от которого кружится голова. Отрывается он так же резко. Отступает, но лишь ровно настолько, чтобы хорошо видеть моё лицо и убедиться, что поцелуй возымел нужный эффект. А он, чёрт возьми, возымел… Я глотаю воздух, сжимая зубы, чтобы скрыть, как раскалённо гудит внутри каждая жилка. Отвожу взгляд в сторону, но Гордей держит мой подбородок пальцами. – Посмотри на меня, Добромира. – Зачем? Чтобы увидеть отражение своей ничтожности в твоих глазах? – Хватит бегать за признанием. Тебе нужна правда? Вот тебе правда. Мне плевать на слова о любви. Но я не отпущу тебя никогда. Развода не будет. Ни завтра, ни через год. Понадобится охрана – поставлю охрану. Попробуешь сбежать – найду и верну. – Ненавижу тебя. – Нет. Ты любишь меня. И в этом, золотко, моё огромное преимущество. – Но это несправедливо. Ты видишь во мне лишь функцию, – слёзы снова обжигают щеки. – Моё тело не твой актив. Гордей прижимает ладонь к моему животу через тонкую ткань платья. Осторожно и нежно. – Скоро там будет мой наследник. Он останется под моей фамилией, под моей крышей. И ты вместе с ним. – Не превращай малыша в заложника! Я не позволю тебе торговать нашей жизнью. – Я не торгую. Я закрепляю. Семья – это сила. Ты дашь мне силу, я защищу семью. Только так. Из груди рвётся протест, но с губ не срывается ни звука. С медлительной осторожностью Гордей расслабляет хватку на втором запястье, прижимает ладонь к моей щеке, будто проверяет, горит ли кожа. – Мира, ты принадлежишь мне. Тебе придётся с этим смириться. Кожа пульсирует там, где только что были его пальцы. Гордей делает шаг назад и поднимает с пола платье. С показательной аккуратностью вешает его на плечики и отправляет в гардеробную. Чуть вздёргивает бровь, как бы поясняя, что его знаки я должна прочитать без слов. И я читаю. – Через полчаса жду тебя на ужин. – Поджимает коротко губы. – Без спектаклей и резких движений, Добромира. Надеюсь, мы договорились. Дверь хлопает. Не могу пошевелиться. Стою, скованная тисками собственного сердца, и жажду, чтобы Гордей дрогнул хоть на миг. Чтобы слетела эта его маска… Чтобы он сказал: «Все сделки чушь, я твой». Но… Обхватываю живот ладонями, тихо, чтобы даже стены не услышали. Там, под ребрами, будущее бьётся крошечным крылом. Оно – моё сокровенное оружие и моя самая страшная слабость. Я хотела сказать об этом Гордею сегодня, но он не узнает о ребёнке. Никогда.