Глава 11

Добромира. Солнце, проклёвываясь сквозь смолистые ветви, заглядывает в окно и заполняет домик прозрачным янтарём. Тонкие полосы золота разбегаются по грубым доскам стола. Пар от чайника медленно тает в воздухе. Гордей принёс родниковой воды и пропустил её через походный фильтр. Даже завтрак приготовил сам. И для условий, в которых мы оказались, разогретая на огне фасоль выглядит совсем даже неплохо, но от одного лишь взгляда на еду меня страшно мутит. Обхватываю покрепче кружку обеими ладонями. Делаю ещё один глоток – тщетно. К горлу подкатывает тошнота. На секунду мир расплывается. Кажется, я слышу, как кровь, отхлынув от всего тела, шумит в ушах. Стараюсь дышать глубоко, но медленно, чтобы не выдать себя. Однако меня наверняка выдаёт землисто-зелёный оттенок кожи и гримаса мученика на лице. – Омары были бы более кстати? – Шутит Гордей, но глаза его цепко сканируют моё лицо. Машу рукой и снова делаю глоток воды. – Просто… Аппетита нет. От нервов, наверное, – выдавливаю из себя улыбку, стараясь не смотреть на ржаво-красный фасолевый соус в алюминиевой тарелке. – Не могу. Я бы фруктов сейчас каких поклевала… Гордей вздёргивает бровь, но молчит. Отодвигаю тарелку. – Ты ешь, а я, пожалуй, лучше воздухом подышу. Дверь оставляю чуть приоткрытой – пусть нервный этот парень не переживает, что я куда-то делась. Воздух пахнет смолой и влажной землёй. Я стараюсь дышать медленно, глубоко, пока земля под ногами не перестаёт качаться. Успокаиваюсь. Разглядываю узор папоротника под окном. Через пару минут слышу тяжёлые шаги по дощатому полу. – Пойдём, – Гордей стоит в проёме, заполняя его шириной плеч. В руках – пустая алюминиевая миска. Солнечные лучи ныряют в его волосы, делая их светлее, чем обычно. Он выглядит предупредительно спокойным, и от этой спокойной решимости где-то под рёбрами вспыхивает тепло. – Куда? – Фрукты нам в тайге не светят, а вот ягоды уже спеют. И можно их найти… – Он слегка наклоняет голову. – Если знаешь места. Уходит вперёд. Нагоняю его на узкой тропе. – А откуда ты знаешь эти места? – Отец нас с Назаром таскал сюда лет с восьми. – Он рассекает ветви плечом, придерживает еловую лапу, чтобы не хлестнула меня. – Он вечно твердил: «Черкасов не должен зависеть ни от кухни, ни от поваров, ни от рынка». Учил нас ставить силки, ловить рыбу, различать грибы, разводить огонь из подручных средств. Он свято верил, что, если хочешь, чтобы наследник холдинга выжил – сначала научи его обходиться без всего. Тогда это казалось игрой. А сейчас… – Гордей усмехается криво. – Сейчас вижу, что он готовил нас к войне. Скольжу взглядом по его широкой спине: ткань рубашки натянута на лопатках, под ней двигаются упругие мышцы. – И отец гордился бы тобой. Навыки пригодились. – Гордился бы, если бы был жив, – лаконично отвечает Гордей и переводит тему: – Смотри, жимолость. Первая ягода лета. Чуть горчит, но всё равно вкусная. И полезная. Он срывает тёмно-синюю продолговатую ягодку, протягивает. Я принимаю, прокусываю тонкую кожицу – терпко, почти винно, язык щиплет. – Неплохо. – Да, но черника – самая сладкая. Если, конечно, её не съел медведь. – Медведь?! – Меня мгновенно прошибает холодный пот. – Тут водятся медведи? – Мы в тайге, Добромира, – равнодушно отзывается Гордей, но взгляд скользит по мне снизу вверх, будто взвешивает реакцию. – Конечно, водятся. Но рядом со мной ты в безопасности. Слова его звучат так уверенно, что я жмусь ближе. Кажется, подлецу это только в радость. Чуть дальше тропа выворачивает к заболоченному ручью, с ветвей свисает ярко-зелёный мох. – Отец всегда говорил, что тайга щедрая. Главное – уметь брать, и никогда не пропадёшь. Вот багульник, – отрывает с куста пряный цветок, протягивает мне. – Обладает одурманивающим эффектом. Главное не переборщить. Заваришь на ночь – выспишься, даже если под окнами воют волки. – Волки? – Сглатываю. – Ага. Они, кстати, здесь тоже есть. – Боже… – Не бойся, – Гордей ловит мою ладонь, сплетает пальцы. Гордей показывает ещё – кислица, которую можно жевать, чуть дальше иван-чай. За поворотом поляна, усыпанная черничными кустами. Листья блестят, словно покрыты лаком, ягоды крупные, почти чёрные. – Пришли. – Гордей приседает, выбирает самую спелую ягоду. Держит её между пальцев. Секунду смотрит на меня, будто примеряется. – Попробуй. Он кладёт ягоду мне на губы – не отпускает сразу, легко проводит ею по нижней губе. Кожа вспыхивает. Язык невольно касается ягоды. Чувствуя тонкую, тёплую кожуру. Гордей сжимает ягоду сильнее, и сладкий густой сироп прорывается наружу. – Вот такая Тайга на вкус, – шепчет. И этот шёпот обжигает сильнее, чем июльское солнце. Я едва дышу. Слизываю языком каплю сока с губы. Гордей наклоняется. На миг мир исчезает. Только горячее дуновение его дыхания и аромат хвои вокруг остаётся. Поцелуй взрывается черничной сладостью. Гордей целует медленно, будто изучает новую территорию, но глубина, в которую он затягивает, – головокружительная. Его ладонь обнимает мою шею, большой палец впивается под скулу. Губы – крепкие, упрямые; язык ищет мой, и я отвечаю, потому что не могу иначе. Черничный сок между нами – липкая нитка, что тянется и рвётся. Сердце лупит так громко, что, кажется, слышу его даже через кровь, стучащую в висках. Гордей чуть отстраняется. – Прости… – шепчет неслышно и тут же накрывает мои губы новой волной. На этот раз поцелуй жарче, голоднее – как будто он собирается выпить меня до дна. Пальцы его запутываются в моих волосах, притягивают ближе. Я хватаю его за рубашку, тяну, чувствуя под тканью натянутую до дрожи силу. Вселенная сокращается до звука наших дыханий и вкуса лесной ягоды на языках. Колени подгибаются. Гордей, наконец, медленно отпускает, проводит большим пальцем по моей нижней губе – стирает фиолетовый след. – Надо собрать, раз уж пришли, – хрипит и опускается на корточки. Я вдыхаю, мир снова расширяется: цикады, плач кукушки далеко, смола, густая зелень. Мы собираем чернику молча. Ягоды постукивают о дно миски. Гордей иногда смотрит на меня украдкой, будто проверяет: не исчезла ли. Я же позволяю себе улыбаться, глядя, как солнце переливается в ещё не испарившихся каплях росы. Мы едим чернику с куста, смеёмся, бросая друг другу ягоды, и тайга кажется не враждебной, а полной жизни, света, и, возможно, чего-то похожего на счастье. Через полчаса миска наполнена с горкой. Руки у нас по локоть испачканы соком. Обратно идём неторопливо. Гордей несёт добычу, я шагаю рядом. Соприкасаемся плечами. Тайга по-летнему тепла, но мне кажется, что тепло исходит от Гордея. У самого домика Гордей останавливается. – Ты можешь… Можешь остаться на улице. – О, правда? – Незамутнённо хлопаю ресницами. – Ты разрешаешь, да? – Но не уходи. Чтобы я тебя в окно видел, – хмурится. – Ладно, мамочка, – располагаюсь на полянке, которую присмотрела ещё с утра. – А ты что будешь делать? Гордей рассеянно чешет затылок. – Сварю компот. – Компот? – Угу, – угрюмо. Не дожидаясь ответа, он скрывается в домике. Владелец многомиллиардного холдинга будет варить мне компот… Тайга окрашивается золотыми лучами и сладким гулом лета, а внутри— запах черники на наших губах и тёплый грохот двух безумных сердец, что никак не могут успокоиться рядом друг с другом.