Глава 10

Гордей. Мама кричит. Крик пронзает воздух, крошит его на части, заполняя дом тёмной липкой безысходностью. Прячусь среди густой листвы в зимнем саду. В кожу впиваются ветки. Сердце лупит так, что больно дышать. За стеклом чёрные тени людей. Шаги в холле, грохот дверей, вспышки огней. – Мама! – Пытаюсь кричать, но горло сжимает страх, и звук застревает внутри. Стекло зимнего сада трескается, ломается, осыпается острыми осколками. Они вонзаются в руки, полосуют запястье. Бегу, но коридор передо мной тянется бесконечно. Свет мигает, режет глаза. В ушах оглушительно звенит статика, ломая тишину механическими всплесками. В ладонях холодная, липкая влага – это кровь или пот? – Гордей! – Голос мамы срывается на хрип. Нужно бежать быстрее, но ноги вязнут в чем-то липком, черном, и вместо шагов получается лишь медленное погружение в пустоту. – Мама! – Срывается с моих губ, по-детски отчаянно и звонко. Мне снова двенадцать. И я снова ничего не могу изменить. – Черкасов, даю тебе последний шанс. Или отдаёшь контрольный пакет, или получишь жену по кускам, – чеканит сразу отовсюду холодный равнодушный голос. И сразу за ним мамин – надорванный, сдавленный. Он прорывается через треск помех: – Не отдавай, Юра! Слышишь, не отдавай им компанию! Они всё равно сделают это! Защити… Крик матери обрывается глухим ударом. И меня мутит, качает. Резко выносит в какую-то другую картинку. Тяжёлая дверь распахивается передо мной с пронзительным визгом петель. Внутри ярко и стерильно бело. Трачу несколько драгоценных секунд на то, чтобы проморгаться. Передо мной комната. В центре – женщина в кресле. Её лицо скрыто за волосами. Голова свешивается вниз неестественно, как у сломанной куклы. С опущенной ладони медленно стекает что-то тёмное. Кап. Кап. Замираю на пороге. – Мама? – Шепчу с детской надеждой в голосе. Делаю несколько нерешительных шагов вперёд. Пустые глаза смотрят куда-то сквозь меня, а окровавленная рука медленно поднимается. Холодные пальцы касаются моей щеки. – Защищайте семью… – шепчет она едва слышно. Хочу закричать, но не выходит. Грудь разрывает огонь, и единственное, что мне удаётся – это рухнуть на колени рядом с ней и поймать холодную ладонь, пока её безжизненное тело медленно исчезает, растворяясь в воздухе. – Она мертва, – тяжелая рука отца ложится на моё содрогающееся от рыданий плечо. Его силуэт размыт и подёрнут тенью. – Ты мог её спасти! – Кричу в лицо отцу, сжимая до боли кулаки. – Ты мог отдать им компанию! – Это жестокий бизнес, сын. Если уступишь раз, заберут всё. Слабости в нашем мире не место. Хочешь защитить тех, кто дорог – будь сильнее, чем твой враг. – Но мама… – Реву громко. Жалко. По-детски. – Запомни это чувство, Гордей. Запомни и не допусти в будущем. Смотрю в мамино безжизненное лицо. В её широко открытые глаза, в которых застыли боль и разочарование. Её рука выскальзывает из моей ладони и падает на колени. Вокруг меня глухо смыкается тьма, и я проваливаюсь в неё с отчаянным криком, который никто уже не слышит. Вздрагиваю, резко открываю глаза. Потолок. Бревна. Охотничий домик. Тайга. Сердце тяжело долбит в рёбра, на лбу ледяная испарина. Я снова в охотничьем домике. Но страх, родившийся в детстве, теперь бьётся внутри меня так же отчётливо и яростно. Нельзя уступать. Нельзя быть слабым. Иначе снова потеряешь всё, что любишь. Сажусь на койке, провожу рукой по лицу, пытаясь стереть навсегда застрявший в памяти кошмар. – Мира? Тишина в ответ. Мгновенно холодею. Взглядом прочёсываю комнату. Пусто. И простынь рядом холодная. – Добромира? Вскакиваю на ноги. Рана на плече отзывается вспышкой боли. Кровь бурлит адреналином, мозг рисует самые страшные сценарии. Дверь распахиваю с громким хлопком. Выскакиваю наружу, запинаясь о порог. К босым ступням липнет земля. Солнце слепит глаза. Несколько мгновений не вижу ничего, кроме рваных, чёрных силуэтов деревьев. – Добромира! Перед домиком – густая трава, и там, прямо на лужайке, сидит Добромира. Купается в лучах утреннего солнца. Живая и совершенно спокойная. Слишком спокойная для ситуации, от которой у меня взрываются виски. – Ты где была, мать твою?! – Рычу, в пару шагов пересекая лужайку. – Ты совсем потеряла голову? Ты понимаешь, что могло случиться? Добромира медленно поднимает глаза. Отбрасывает ромашку, которую сжимала в пальцах, и раздражённо щурится. – Понимаю. У тебя отняли любимую игрушку, и теперь ты сердишься? Пришёл ногами топать? – Ты думаешь, дело в этом? Ты вообще представляешь, что я себе сейчас придумал? Убежала, забрали, убили! Она вскакивает на ноги, щеки полыхают от возмущения. – Не драматизируй, Гордей. Я просто вышла на воздух. Неужели мне нельзя хоть на минуту остаться без твоего дурацкого контроля? Стиснув зубы, пытаюсь успокоить дыхание. Она не понимает. Ей сложно представить, что каждую секунду, когда её нет в поле моего зрения, я переживаю кромешный ужас. – Я вижу ты вообще не осознаёшь, что происходит, да? – Колотит меня от бешенства и страха одновременно. Добромира упрямо вздёргивает подбородок. – Ты не за меня испугался, Гордей, а за своё имущество. Проклятая женщина, да почему она не слышит? – Я испугался за тебя, Мира! – Кричу так громко, что птицы стаей срываются с крон. – Испугался, что с тобой что-то случилось! Испугался, ясно?! Выдыхаю. Веду ладонью по волосам, взлохмачивая. Она сведёт меня с ума! Уже свела. Я ненормальный. Неадекват. И всё по вине этой бестии. – Знаешь, Гордей, я вот что скажу тебе! – Мира возмущённо тычет пальцем мне в грудь. Перехватываю запястье. Ловлю взгляд. Меня корёжит от того, что я собираюсь сказать. Но это важно. Если для неё это важно. – Прости. Добромира удивлённо вскидывает брови. – Что? Я ослышалась? – Нет, не ослышалась. – Тогда повтори ещё раз, – скрещивает руки на груди и смотрит испытующе. Сердце продолжает ломиться из груди. Разум мутнеет от… Чёрт возьми, от эмоций. Сжимаю зубы, но проглатываю проклятую гордость. – Прости. – Простить за что? – Кусает она губы, пряча победную улыбку. – За то, что сорвался. Что кричал. Я… Я придумал себе всякого. Добромира снисходительно оглядывается меня с головы до ног. Фыркает и, бортанув меня плечом, уходит в дом. Смотрю ей вслед. Эта женщина сводит меня с ума одним взглядом, одной своей улыбкой, от которой сердце ёкает болезненно. Внутри поднимается волна дикого желания схватить её и спрятать где-нибудь на краю света. Хотя что может быть дальше глухой тайги? Глубоко вздохнув, иду за ней в дом. Добромира возится возле буржуйки, хмурится, стучит заслонкой. – Не получается? – Ерунда какая-то… – Раздражённо кивает. Молча становлюсь рядом, поправляю заслонку, укладываю щепки, зажигаю огонь. Добромира отступает, наблюдает внимательно. – Готово. – Мхм. Спасибо, – ворчит. Хватает со стола две банки с консервами, сотрясает в воздухе. – На завтрак, увы, не омары. Фасоль или тушёнка? – На твой вкус. – Тогда голодными останемся, – поднимает со скепсисом бровь. – Отойди, – легонько отпихиваю её плечом в сторону. – Я сам приготовлю. Она отступает, на секунду задержавшись так близко, что я чувствую тепло её тела. Стиснув зубы, вытаскиваю из шкафа консервный нож. Сердце моё постепенно успокаивается. Боль и страх отступают, уступая место чему-то, чему я не позволяю дать определение. И пока я открываю банку, мысленно приказываю себе больше никогда не давать этой женщине покидать поле моего зрения. Никогда и ни при каких обстоятельствах.