Глава 9

Добромира. Гордей падает на колени прямо на пороге. Грузное тело медленно оседает. Назар тут же оказывается рядом и подхватывает его под плечо. Ведёт к одной из коек. Металлический запах мешается с густым хвойным. – Да живой я, – рычит Гордей, раздражённо отталкивая ладонь брата. – Для начала давай обсудим дела. – Дела? – Назар нарочито громко цокает языком. – В тебе дыра, а ты думаешь о холдинге? – О холдинге, который ты топишь. О процентах, которые распыляешь, – Гордей поднимает глаза на брата. Сталь встречается со сталью. – Фирму штормит, совет в панике. Белов постарался. Возвращайся в город. Срочно. Назар усмехается, качает головой. – Разве кто-то ещё в состоянии удержать сейчас штурвал, братец? Гордей сжимает зубы, жестом показывает на дверь. – Вернёшься, пока стервятники не растащили наши кости. Ставь жёсткий бэй-бэк на семь процентов. Заблокируй Белова через банк: пусть NordMerc даст нам обратную линию под залог экспортного контракта. И кинь в прессу тизер о совместном проекте с Антоновым. Поднимем котировку – утопим закупку Белова. Пусть отвлечётся. Назар подхватывает свой пиджак, сгребает ключи от машины со стола. – То есть ты признаёшь, что без меня никак? Какая трогательная братская любовь. – Я признаю, что у тебя пока хватает голосов, – отрезает Гордей. – Но дёрнешься в сторону – сломаю. – Понял, шеф. – Уголок его рта кривится. Назар проверяет пистолет, подмигивает мне: – Смотри за ним. Очень уж он вредный, когда болеет. Дверь хлопает, и звук мотора тонет в сосновой глуши. Вместе с ним уплывают последние ниточки моей уверенности. Мы с Гордеем остаёмся вдвоём. В охотничьем домике слишком мало воздуха, чтобы свободно дышать – каждый вдох даётся с трудом. Сглатываю. Сердце стучит часто и с оттяжкой, словно пытается пробить грудную клетку изнутри. Гордей сидит на краю койки, одной рукой зажимает рану на плече. Капли крови тяжело падают на пол, собираясь в уродливые, бесформенные пятна. Я не решаюсь подойти ближе, но и отвернуться не могу. Так и стою, словно статуя, в надежде на то, что если не буду шевелиться, то он забудет о моём присутствии. Гордей с усилием встаёт, из небольшого шкафа в углу достаёт коробку. Вытаскивает медикаменты. Одним рывком дёргает рубашку, и пуговицы с тихим стуком разбегаются по полу. Щедро льёт из бутылька на рану, и кровь, шипя и пузырясь, стекает по упругим мышцам вниз. Хватает бинт. Пытается сам наложить повязку, но бинт упрямо выскальзывает из подрагивающих пальцев. Не могу больше смотреть на его мучения. – Дай сюда, – перехватываю осторожно. Гордей напрягается на мгновение, но всё же нехотя опускает руку, позволяя мне помочь. Пальцы его холодные, кожа бледная, словно мрамор, но жар его дыхания всё ещё густо струится в воздухе между нами. – Почему именно Назар? – спрашиваю осторожно, пытаясь хоть как-то заполнить вязкую тишину. – Не замечала раньше за тобой такого доверия к брату. Гордей тихо усмехается. – Как, мой братец не похвастался? На него не похоже. Теперь он у руля холдинга. Совет директоров временно назначил его председателем. Полагаю, Добромира, ты приложила к этому свою руку. Ведь ты передала ему доступ к серверам? Слова врезаются в меня лезвием, густо омытым ядом. Сердце пропускает удар. – Я билась за свою свободу, а не за чужую власть, – отвечаю хрипло, но сама понимаю, как фальшиво это звучит здесь и сейчас, в тесноте охотничьего домика, когда мы оба в ловушке своих решений. – Свобода, власть… – Гордей морщится от боли, но даже сейчас голос его остаётся твёрдым. – Итог одинаков. Ты вручила ему все козыри. Браво. – Гордей, я не хотела… – Знаю, – резко перебивает, наконец поднимая взгляд. – Сейчас это уже неважно. В его глазах – смесь ярости и усталости. В черноте зрачков тлеет хорошо знакомое мне пламя голода. И мне остаётся лишь малодушно порадоваться, что Гордей ранен, и не станет сейчас играть со мной в кошки-мышки. Мне до боли хочется зарыться ладонью в его волосы. Ощутить их мягкость, позволить тугим прядям обвить пальцы. В голове долбит настырным молоточком голос Назара, уверяющий глупое моё нутро в том, что Гордей любит. Любит! Но разве способен этот мужчина, что даже пулевые ранения сносит без единой эмоции на непроницаемом лице, на чувства такие глубокие, как любовь? Раньше я думала, что да. Теперь я не уверена, что он вообще считал меня человеком. Но наивное сердце от этого не перестаёт учащённым грохотом реагировать на его близость. – Почему ты просто не отпустишь меня? – Вырывается из меня до того, как я успеваю обдумать. – Зачем я тебе? Гордей на секунду прикрывает глаза, втягивает воздух сквозь зубы, словно от моего вопроса ему гораздо больней, чем от пули. – Потому что ты моя, Добромира. Потому что я слишком много потерял, чтобы позволить тебе стать следующей потерей. Слова тонут в полумраке комнаты, и я отчётливо чувствую, как дрожь пронизывает тело. В этих словах нет любви, но есть собственническая одержимость, жёсткая, упёртая и почти болезненная. – А теперь мы здесь, – Гордей поднимается с койки, и я инстинктивно отступаю на шаг. Он смотрит прямо мне в глаза, проникая внутрь, достигая самых потаённых уголков души. – Здесь нас Белов не найдёт. Пока Назар не наведёт порядок и не отвлечёт его внимание какой-нибудь фееричной выходной, остаёмся. – И долго нам здесь прятаться? Гордей медленно приближается, но не касается меня. Останавливается настолько близко, что я ощущаю жар его могучего тела, его силу, его едва сдерживаемую ярость. – Столько, сколько потребуется. Пока я не решу, что тебе больше ничто не угрожает. Ты хотела свободы, Мира. Вот она. Получай. – Я хотела не этого… Он усмехается снова, коротко, жестко, без тени юмора. – А я хотел не терять то, что принадлежит мне. Кусаю губы, едва сдерживаясь, чтобы не броситься на него с кулаками, или уйти прочь, в тёмную чащу тайги, подальше от этой удушающей, сводящей с ума близости. – Ты не изменишься никогда, – выдыхаю бессильно. – А ты не перестанешь ждать от меня того, чего не будет. Сказки не будет, Мира. Прости. Не моё это. В комнате повисает густая, почти удушливая тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом листвы за окном. Мы стоим друг напротив друга. Два человека, потерянные в собственных идиотских решениях и чувствах, которые невозможно объяснить словами. И между нами снова есть только это: глухая боль, настороженность, и странная, парадоксальная уверенность в том, что он снова и снова будет рваться за мной сквозь пули, даже если никогда не скажет того, чего я так отчаянно жду. Гордей первым разрывает зрительный контакт. Здоровой рукой растирает глаза, заваливается на койку. – Ложись спать, – Отворачивается к стене. – Утром нужно будет разобраться с тем, что делать дальше. Взгляд мой скользит на койку напротив – узкую, застеленную шерстяным одеялом. Без лишних слов иду именно туда, опускаюсь на самый край, натягиваю одеяло до подбородка и тоже разворачиваюсь к стене. – Нет. Ко мне. – Голос лишён просьбы. Это приказ, равнодушно-безжалостный и такой же невыносимо-соблазнительный, как всегда. – Спасибо, мне и здесь удобно, – сухо парирую, продолжая высверливать взглядом дыру в стене. Горячий румянец заливает щёки. – Я повторять не буду, Мира. Молчу. Сердце бешено стучит, дыхание сбивается. Я знаю, что упрямство лишь раззадорит его больше, но всё равно не двигаюсь с места. Слышу, как Гордей резко поднимается на ноги. Цедит проклятья сквозь зубы. Не успеваю даже повернуться – крепкие руки подхватывают меня под колени и под спину, сжимают крепко, решительно, безжалостно. Одеяло падает на пол. – Гордей, твоя рана! Сейчас опять кровь пойдёт! Он молча шагает к своей кровати, опускает меня. В полумраке его глаза сверкают – напряжённо и властно, будто два горящих уголька. Он не обращает внимания на мои протесты, ложится рядом и рывком притягивает меня, заталкивая под бок. – Спи, – выдыхает негромко, укладывая мою голову себе на грудь. Прислушиваюсь к его сердцу – глухие, сильные удары под моей щекой. В его руках, в его жёстком захвате мне неожиданно становится спокойно, хотя и стыдно признаться в этом даже себе самой. Гордей засыпает почти сразу. Проваливается в глубокий, тяжёлый сон. Тихо и неразборчиво шепчет что-то. – Моя… Даже во сне он сражается за то, что считает своим. И, может быть, именно этим он пугает меня больше всего. За этой холодной бронёй скрывается мужчина, который не отпустит ни при каких условиях.