Глава 8

Добромира. Назар толкает тяжёлую деревянную дверь. Старые петли жалобно поскрипывают. – Милости прошу, – рывком втягивает меня за собой. Темно. Сплошной непроглядный мрак. Назар шуршит чем-то, и через пару секунд в комнате зажигается свет. Тусклый огонёк свечи. Оглядываюсь. Домик небольшой совсем. Тёмные брёвна блестят смолой, потолок низкий, запах сырого мха и кипрея так густ, что першит в горле. А снаружи тайга смыкается стеной до самой крыши – ни тропы, ни столбов электропередач, ни людей. – Что это за берлога? – Обвожу заторможенным взглядом одну единственную комнату. Печь-буржуйка, раскладной стол, две койки. На стене голова трофейного оленя. Мертвый стеклянный взгляд, отполированные до глянцевого блеска ветвистые рога. Дрожь пробегает по кожу. Так же, наверное, будет выглядеть и моя голова на стене у Белова, если он всё же доберётся до меня. Трофей, аккуратно набитый соломой. Я ничем сейчас не отличаюсь от диковинной зверушки, за которую назначена щедрая награда. И у этого оленя, и у меня один статус – добыча. Разница лишь в том, что моя голова пока при мне. – Это наш семейный охотничий домик, – Назар снимает пиджак, бросает на спинку стула. – Отец таскал нас сюда подростками. Учил выживать без прислуги, понимаешь, да? Три километра до ближайшей телефонной вышки, десять – до цивилизации. Мечусь из угла в угол, как пойманный зверёк. Половицы скрипят, вторя моему сердцу. В окнах сплошные ряды кедров и сосен. Тёмные стражи тайги отрезают путь любопытным глазам и надёжно скрывают наш временный приют в зелёной чаще. Но я всё равно вглядываюсь в темноту за окном, надеясь, что вот-вот появится знакомый силуэт. На сетчатке, словно выжженное пятно, застревает страшная картинка: пуля рвёт воздух, Гордей отшатывается, кровь проклёвывается тёмным цветком на белом. Стон, упёртый взгляд, сжатые зубы. Вздрагиваю. Назар возится у буфета, вытаскивает жестяные банки с тушёнкой, сгущёнкой, фасолью. Перекладывает патроны в коробку. – Да уж, вижу, как тебе плевать на него, – бросает через плечо. – Что? – Ну, ты так недвусмысленно в окно пялишься. Зло задёргиваю занавеску, отхожу от окна. – Я хотела развода, а не его смерти. – Грань очень тонка, лапуля. Медленно убить или быстро – итог один: Гордею хана. – Назар двигает банки острым кончиком ножа, будто расставляет фигуры перед партией. – На пару недель должно хватить. – Не шути так. Гордей жив. Должен быть жив. – Нет сомнений. Если и есть на свете человек упрямее медведя, так это мой брат. – Назар садится на край койки, упирает локти в колени. – Но пуля убеждает даже таких. Сердце, грохнув о грудную клетку, перестаёт биться. Затихает там, между рёбер, тревожно прислушиваясь к песни ветра в кронах. – Почему мы не возвращаемся за ним? – Шепчу. – Потому что вернуться сейчас – значит вручить тебя Белову на блюдечке с голубой каемочкой. А я не Гордей, я не подставляюсь намеренно. Несколько долгих выдохов. Сжимаю ладони, пока не слышу хруст костяшки пальца. – Не трясись ты так, Добромира. Вернется твой Великий Хан. – Я не трясусь. Гордею на меня плевать, и мне тоже… – О да, не рассказывай. Охотно верю. Так и вижу, как вам обоим совершенно наплевать друг на друга. Я, знаешь ли, тоже на досуге люблю схлопотать пулю за ничего не значащих для меня людей. Это у Черкасовых приколы такие, – язвит Назар, глядя на меня с прищуром, но потом вздыхает и примирительно кладёт ладонь на моё плечо. – Любит он тебя, Мира. Любит. – Когда люди любят, они себя так не ведут. – Гордея по другим не равняй, он… Совсем не такой. Слов от него приятных ждёшь? Не дождёшься. Быстрей снег в июле выпадет. Мой братец считает чувства брешью в броне. – Почему? – Ловлю взгляд внимательных глаз. Назар чуть наклоняет голову к плечу, словно взвешивает, стоит ли продолжать этот разговор. – Гордей рассказывал тебе про мать? – Спрашивает наконец тихо. – Нет. – Вспоминаю то немногое, что отец рассказывал мне о Черкасовых до свадьбы. – Её убили, верно? – Угу, – Назар ловко прокручивает нож между пальцев и, перехватив его за рукоять, вонзает резко в деревянное полотно стола. – Убили. Вздрагиваю. – В этом причина? – Видишь, как быстро ты складываешь пазл, – усмехается, глядя куда-то сквозь меня. – Гордею тогда двенадцать было, мне восемь. С тех пор как-то всё… Делись куда-то краски. И детство закончилось моментально. Гордей эту тему мастерски обруливает. Имя матери в стенах нашего дома больше не звучало. Назар неторопливо встаёт, тянется к ружью, видящему на стене прямо под мордой оленя. Проверяет затвор, и металл щёлкает сухо. – Но ты спроси, лапуль. Много нового и интересного о муженьке узнаешь. – Зачем ты мне это всё говоришь? Зачем говоришь, что Гордей любит меня? Ты ведь сам помог мне сбежать, – пристально вглядываюсь в его непроницаемое лицо. – На чьей ты стороне, Назар? – На своей, – дёргает щекой. – Я не играю за тебя. И уж точно не действую в интересах брата. Я преследую личную выгоду. Но не вдавайся в сложные отношения нашей семьи, лапуля. Тебе это не нужно. Обхватываю себя руками, уговариваю сердце не биться так быстро и отчаянно. Да, я совсем Черкасовых не знаю. И за год, оказывается, ни на шаг не приблизилась к разгадке этих сложных мужчин. Дверь резко распахивается. На пороге – Гордей. Лицо бледное, рубашка липнет к плечу. А в глазах всё тот же неизменный, упрямый огонь. Гордей делает шаг в дом, кровь заливает дощатый пол густыми липкими пятнами. – Родная, я дома, – хрипло выдыхает. Губы трогает кривая улыбка. Гордей падает на колени.