Глава 12

Добромира. Гроза накатывает стремительно. Сначала поднимается ветер – тяжёлый выдох тайги. Небо мутнеет, будто кто-то плеснул в него плавленый свинец. Потом раздаётся низкий гул. Он идёт откуда-то из самых корней кедров и поднимается по стволам, прогоняя лесных птиц. И, наконец, вспышка, резкая, как удар хлыста: молния рассекает тучи белым зигзагом. Измеряю дощатый пол упругими шагами. Туда-сюда, туда-сюда. Будто маятник старых часов. Несчастные банки с фасолью уже четыре раза поменяли место жительства: с буфета в ящик, из ящика на стол, со стола снова в буфет. Руки ищут работу, а мысли – выход. Ни того, ни другого в этом доме нет. Гордей лежит на койке и с ленивым интересом следит за мной взглядом, словно кот, наблюдающий за глупой мышью, бестолково бегающей по кругу. – Скучно тебе? – В тихом вкрадчивом голосе прячется улыбка. – Не знаю, чем занять руки, – переставляю посуду с одного края стола на другой. – Я могу придумать твоим рукам отличное занятие. Щёки вспыхивают. – Я тебе кляп в рот вставлю, Черкасов. – Знаешь, мне нравится ход твоих мыслей. Он медленно поднимается. Неторопливой походкой идёт ко мне и я отшагиваю назад, бёдрами упираясь в стол. Дальше отступать некуда. И тесный домик становится вдруг ещё тесней. Глазами ищу пути к отступлению, но Гордей своим телом зажимает меня, отрезая любую возможность побега. – Мира, тебе некуда бежать. – Мы в Тайге. И если я захочу… Гордей резко разворачивает меня. Прижимает спиной к своей груди. Сердце его лупит мне в лопатки. Жёсткие пальцы оглаживают плечи, проводят вниз по рукам. Я таю, как воск. – А ты правда хочешь бежать? – шёпот царапает ухо. Киваю. Хочу? Не хочу? Чего мне вообще сейчас нужно? Под кожей пылает только одно желание – чтобы эти руки никуда не исчезали с моего тела. Гордей касается губами моей шеи. Мозги мои превращаются в сладкую вату, а колени подгибаются, но Гордей легко подхватывает меня на руки. – Пошли посмотрим телевизор, – улыбается и швыряет меня на матрас, еще хранящий тепло его тела. Задыхаясь, поправляю растрёпанные волосы. – Телевизор? Он усаживается рядом, кивает подбородком на окно. За стеклом – единственный канал: живой и живописный. Небо орудийным залпом выбрасывает свет, дождь колотит по крыше дробью. Каждый разряд вспыхивает белым скальпелем и рассекает тёмный вечер. – Не эйчди, конечно, – Гордей, укрывает нас тёплым пледом. – Зато без рекламы. Смеюсь и скольжу ближе, устраиваясь головой у него на плече. Он одним движением притягивает меня крепче, пальцы нежно порхают по волосам – от виска к затылку, обратно. Мы молча наблюдает за природой в низкое окно. И мне страшно хочется, чтобы этот момент длился вечно. Вот так. В тишине. Но уже через пару минут Гордей прерывает молчание: – Может быть, я бы нашего сына тоже сюда привозил, – голос его звучит глухо, будто из-под воды. – Учил бы выживать, охотиться. Как отец меня. Мгновенно напрягаюсь. – Зачем же такие сложности? – Реагирует что-то острое внутри меня. – Ведь ребёнок это просто инвестиция. Разве нет? Гордей вздыхает. Глаза в полумраке блестят, как влажная чёрная галька. – То, что ты услышала тогда… – Это правда, – перебиваю. – Ты сам так сказал. – Это одна правда, – тщательно расставляет паузы. – Наш будущий ребёнок станет ключом к спящему трасту. Да. Несомненно. Но есть и другая. – Какая? Очередная презентация для акционеров? – Та, что я хочу ребёнка. От тебя. Не ради отчёта, не ради процента. Ради семьи, которую смогу защитить. – О, не сомневаюсь! Тебе ведь очень важен твой холдинг. И ты готов на что угодно пойти, лишь бы его спасти. Даже жениться на женщине, к которой относишься как к очередной удачной сделке. Ты молодец, Гордей! Всё правильно! Иди к своей цели! Гордей скрипит зубами. – Кажется, конструктивного диалога у нас пока не выходит. – Интересно почему это?! – Бросаю с ядом. – Потому что ты проваливаешься в эмоции! – Рычит. – Да! – Рычу в ответ. – Да, я проваливаюсь в эмоции, как живой человек! Зато ты никуда не проваливаешься, чёртов бесчувственный булыжник! Тебе не больно, но больно всем вокруг! Слова хлещут горячим паром. В сердцах бью Гордея кулаком по груди. Он вздрагивает, морщится, а я с запозданием понимаю, что попала прямо по перевязанному плечу. Гордей не ругается и не кричит. Не говорит ни слова, просто встаёт и уходит на соседнюю койку. – Пора спать, – сухо. Поворачивается к стене. В груди образуется гулкая пустота. Захлёбываясь собственным бешенством, я гашу свечу, падаю на свою кровать и отворачиваюсь в противоположную сторону. Тёмный потолок хлопает громом, но я слышу только внутренний шум крови. Зачем я так? Он заслужил? Конечно. Но стало ли мне легче? Чёрт… А ведь он меня и спать сегодня к себе не позвал. Обиженно пыхчу, хотя сама же выступила организатором конфликта. А в голове калейдоскопом вращаются яркие вспышки: его ладони на моих плечах, грозовой телевизор и разговоры о сыне… Под пледом холодно, хоть тело горит. Сердце натыкается на рёбра и долбится в них, как бестолковая бабочка в стекло. – Ой! – Взвизгиваю, когда крепкие руки сгребают меня в охапку, словно пушинку, и тащат куда-то. Утыкаюсь грудью в тёплый изгиб шеи. Гордей молча укладывает меня к себе поближе. Молчит. Просто держит сильным замком вокруг талии. Его раненное плечо поднимается и опускается медленно. За окном молния рвёт облака, будто кто-то там, наверху, прошивает небеса белой нитью. А под моей ладонью стучит сердце. И думаю я в этот миг лишь о том, как опасно привыкать к этому сердцу. Как же страшно больше никогда его не слышать. Я думаю… И растворяюсь в громе, в шёпоте дождя по крыше и в тяжёлом дыхании человека, который умеет быть суров ко всему миру. Но ни к кому он не бывает столь безжалостен, как к самому себе. Гордей засыпает первым. Я улыбаюсь во тьму. Грозу можно пережить, если она гремит за стенами, а не в твоей душе. Пока его руки держат меня – никакой молнии не хватит, чтоб расколоть нас пополам.