Глава 14

Добромира. Мы просыпаемся вдвоём, и между нами словно что-то меняется: стена недоверия всё ещё есть, но она словно стала прозрачнее, хрупче. Гордей заваривает мне чай, поправляет плед на моих плечах. Старается быть рядом, хоть и молчит почти всё время. День проходит быстро. Привычные нехитрые занятия, которыми мы можем разнообразить досуг в домике, уже не давят на грудь. Вечером я выхожу на лужайку у дома, опускаюсь в траву и задерживаю взгляд на закате: неярком, но спокойном, словно тихое обещание, что завтра будет лучше. За спиной шорох. Гордей садится рядом, коленом касается моего колена. – Чего грустишь? Со вздохом отрываю взгляд от рваной линии горизонта. – Сложно это всё. Сложно жить в этой неопределённости. Привычный мир… Он когда-нибудь вернётся? – Вернётся. Как только мы найдём, что противопоставить Белову, мы вернёмся к нашей прежней жизни. А пока… У меня есть предложение. Он достаёт из кармана кусочек мыла, завернутый в плотную бумагу. Мыло густо пахнет земляникой. – И куда мне его приложить? – Хмурюсь. – Пойдём к ручью, – встаёт, подаёт мне руку. – Вода там прохладная, но рядом есть небольшая заводь. Можно будет помыться. Помыться! Сколько счастья в одном коротком слове… Вечереет окончательно. Небо темнеет равномерно, оставляя над тайгой глубокий синий бархат. Холодок стелется по траве, опутывает щиколотки. Через пятнадцать минут мы у ручья. Вода плещет по гладким камням, переливаясь в серебряных бликах молодого месяца. Чудь дальше, по дуге, небольшая заводь. Трогаю воду. Да, это мало похоже на то, к чему я привыкла. – Снимай рубашку, я постираю, – вытягиваю руку. – Чего? – А что? Думаешь, я стирать не умею? – Я просто… – Улыбается. – Ну ничего себе, госпожа Черкасова будет стирать мою рубашку на руках. Чем я такое заслужил? – Ничем. Но я на тебя смотреть уже не могу. Гордей смеётся, сбрасывает рубашку. Здесь, среди природы, он ещё сильней обычного напоминает мне медведя: широкий, большой, угрюмый. И здесь он словно в своей стихии. Тру ткань куском мыла, намыливая рукава и воротник. Химозный запах земляники бьёт в нос, а в полумраке леса кажется, что мир сузился до нас двоих, до мыльной пены и шороха листьев. Украдкой поглядываю на Гордея. Обнажённые плечи грудь, мощная шея. И сердце внезапно ускоряет бег. Рубашку полощу и вешаю на низкой ветке над берегом. – Можем искупаться, – предлагает Гордей. – Можем, но по очереди. – Почему это? – Я знаю, чем это закончится. И мне это не нужно. Отвернись. – Ты шутишь? – Гордей вздёргивает бровь. – Я твой муж. Я знаю твоё тело наизусть, а ты хочешь, чтобы я отвернулся? – Хочу. Отвернись. Гордей закатывает глаза, однако послушно поворачивается ко мне спиной. – И чур не подглядывать! – Ага… – Ворчит. Поспешно снимаю с себя одежду, коротким жестом оглаживая округлость живота. Почти не видно. И совсем-совсем не очевидно, что это не последствия плотного ужина. Вхожу в воду. Она поднимается к талии прохладным шелком. Замираю, ловлю ровный шум ручья и свист ветра в верхушках сосен. Лицо горит, а тело, напротив, цепенеет от холода – и только эта странная легкость в груди подсказывает, что переживать сейчас не о чем. Погружаюсь с головой. Тишина под водой похожа на невесомость: здесь ни упрёков, ни страхов, ни страшных историй о том, что нас всё-таки найдут. Лишь сердцебиение как далекий барабан. Выныриваю, шиплю от холода. Убираю мокрые пряди с лица и натыкаюсь на горячую грудь Гордея. Взвизгнув, оборачиваюсь. Взгляды наши скрещиваются в полумраке. Гордей стоит так близко, словно мы магниты, которые просто не могут друг друга избегать. – Ты обещал… – выдыхаю хрипло. – Обещал не смотреть, – шепчет он. – Но не обещал не подходить. Хитрый ход… Пальцы скользят вдоль моих ключиц, обнимают, будто проверяют, цела ли я. Из-под его ладоней по моей коже поднимаются мурашки. Тело расцветает теплом в ответ на прикосновение. Вода держит нас на грани. В ней чуть сложней двигаться, но проще забыть о границах. Гордей медленно наматывает мои мокрые волосы на кулак и плавно отводит голову, обнажая шею. Сначала горячее дыхание щекочет кожу, а потом лёгкий поцелуй, еще, ещё… Точки прикосновения вспыхивают, и огонь перекатывается внутрь, ниже, глубже. Цепляюсь за его плечи пальцами, будто это единственный плот в бурном потоке. Мы не спешим. Здесь словно вовсе нет никакого времени, только тяжёлое вечернее небо, шорох листвы и шелест воды, которая колышется вокруг. И я молюсь всем богам, чтобы вода и ночь помогли мне сохранить секрет. Гордей гладит ладонью мою спину, скользит вдоль прогиба поясницы, осторожно, проверяя, выдержу ли жар. Я дрожу, не от холода, а от того, как он смотрит. В этой тёмной заводи только мы. И в целом мире только мы. Гордей прижимает меня к своей груди, ладонью притягивает ближе. Лёгкий рывок, и мы сливаемся в поцелуе, глубоком настолько, что воздуха мне не хватает. Ногами ощущаю дно – зыбкое, рыхлое, но надёжное, когда его руки держат крепко за талию. Он шепчет что-то быстрое, неразборчивое… Слова тонут под кожей, растворяются жаром. Мир становится узким, как луч луны, отражённый в воде. Биение сердец и череда прикосновений, всё настойчивее, всё смелее, пока не остается ничего, кроме вздрагивающего восторга, который проходит сквозь нас обоих одним мощным толчком. Мы стоим, прижавшись лбом к лбу, пока дыхание не выравнивается. Я приглаживаю его мокрые волосы. Смеюсь тихо – нервно и счастливо одновременно. – Теперь точно подглядывал, – шепчу, отступая. Быстро выбираюсь из воды, как бы невзначай прикрывая локтями живот. Он не узнает… Он не узнает. Не увидит. А даже если увидит – не догадается. Вода тяжёлым шлейфом скатывается по коже. Тянусь к своей кофте. – Мира, лови! – Раздаётся от воды. Разворачиваюсь. Гордей подкидывает мыло в мою сторону, и я ловлю его на рефлексах. Гордей опускает взгляд чуть ниже моего лица. Он смотрит не на грудь, не на ноги. Он смотрит на небольшой округлый намёк под рёбрами. Тёплый оттенок его глаз резко меркнет, будто вспышку в них накрыли плотной тканью. И все мои надежды на то, что он не догадается, вмиг рушатся, словно карточный домик. Дура ты, Мира… Ну разве это не закономерный исход совместных купаний? Чёрт… – Мира? Ты беременна? Сердце пропускает удар. Судорожно сжимаю кусочек мыла, не в силах подобрать ответ – ни отрицание, ни признание. И ночь вокруг мгновенно становится ещё тише: смолкает сова, шорох ветра стихает, успокаивается плеск воды, будто сама Тайга затаила дыхание в ожидании моего ответа.