Глава 15

Добромира. Гордей медленно выходит на берег. Капли воды бегут по его груди, перекатываются по рельефному торсу и падают в песок. Но этот восторженный этюд природы разбивается о выражение его лица. Он зол? О, нет! Он в ярости! – И давно ты в курсе? Бас заметно глушит шум ручья. В глазах бушует шторм, не знающий ни жалости, ни берегов. – Я собиралась рассказать тебе в тот день, когда… – глотаю ком. – В тот день, когда подслушала ваш с Русланом разговор. – И отчего же не рассказала? – А ты, окажись на моём месте, как поступил бы? —Шаг назад. Спина упирается в шершавый ствол ели. – Я отец ребёнка, у меня как минимум есть право знать о нём! – Кричит, срываясь. – Ты лишился этого права в тот момент, когда прировнял меня с ребёнком к ключу от ящика с деньгами! – Тоже кричу. – Гордей, я устала! Устала спорить о нравственности этого вопроса, но ты… Ты ведёшь себя как настоящий кретин! Он шумно втягивает воздух, будто хочет проглотить обиду вместе с кислородом. – Ты хоть понимаешь, как подставляешься? – Слово за словом летят в меня раскалённым железом. – Ты рискуешь жизнью. Не только своей, но и жизнью ребёнка! Моего ребёнка! Как у тебя вообще хватило ума сбежать? – Это лучшее, что я могла сделать для своего малышка! – Выбрасываю вперёд ладонь, словно могу остановить эти горячие снаряды из слов и взглядов, полных упрёка. – Лучшее? Что?! Что лучше, Мира?! Прятаться? Жить в страхе? Ждать, когда тебя найдут и… Чёрт! – Он с нервом зарывает пальцы в волосы. Вена на виске долбит. – Я очень разочарован! – Не переживай, это чувство взаимное! Я думала, Черкасов, ты настоящий мужчина. Думала, что могу доверять тебе, а ты… Ты просто хотел использовать нас, как средство для достижения цели! – Это не так! – Тогда скажи это. Скажи, глядя мне прямо в глаза, что любишь меня. Он открывает рот… И тишина. Небо гремит где-то далеко, а Гордей молчит. А на что я надеялась? Я действительно ждала от него слов любви? После всего, что он сделал? Качаю головой. – Ладно, Гордей, – подхватываю с земли юбку, – обсуждать тут больше нечего. Разворачиваюсь к тропе. – Всё, что было между нами, было правдой! – Догоняет меня голос, но я не оборачиваюсь. – Почему же тогда такое простое слово «люблю» застревает у тебя в горле? Почему не можешь сказать мне этого? Гордей идёт следом. – Потому что ни к чему хорошему это не приводит. Чувства не делают нас счастливыми, они делают нас уязвимыми. Посмотри, во что превратилась наша жизнь. А если бы я с самого начала не давал тебе повода подумать, что испытываю к тебе чувства, ты бы не воспринимала всё так близко к сердцу. Но я не совладал с собой, и это… Это всё усложнило. И вот мы здесь! Разве это хорошо, Мира? Разве это правильно? Наши чувства сделали нас слабыми! – Нет! – Резво разворачиваюсь к нему. От злости сжимаю челюсти. – Наши чувства сделали нас живыми! Но ты снова убил «нас»! Раздражённо топаю через лес к дому. Гордей обгоняет. Придерживает колючие ветки и еловые лапы в угрюмом акте заботы, однако старательно мой взгляд избегает. Луна, моя верная сообщница, словно нарочно выдёргивает из мрака полянку белых цветов, мимо которых мы проходим. Багульник Не успеваю как следует обдумать, просто дёргаю несколько листьев, прячу в кулак как ворованное. В домике гремлю посудой. Но мы с Гордеем молчим так громко и красноречиво, что эта тишина заглушает всё иное. Кипяток обдаёт стенки жестяной кружки. Быстро бросаю багульник только в его чашку: серо-зелёные мясистые лепестки тонут, отдавая воде терпкий запах. – Ладно, – протягиваю примирительно кружку. – Неизвестно, сколько нам ещё здесь торчать. Давай… Давай просто постараемся не убить друг друга? Он вздёргивает бровь, но принимает стакан. Длинный глоток. С замиранием сердца наблюдаю за тем, как жадно он пьёт. – Что? – Косится на меня с подозрением. – Ничего. Стараюсь занять чем-то руки, чтобы не дрожали. Через пару минут Гордей садится на край койки, моргает с усилием. – Что-то вырубает, – бурчит удивлённо. – Ты просто устал, – мягко глажу его по волосам, как раньше. Густые тёмные прядки оплетают пальцы. Гордей откидывается на подушку, закрывает глаза. Дыхание его становится ровным, как у спящего зверя после долгой охоты. Ложусь рядом, прислушиваюсь. Действительно сон. Глубокий. Дотягиваюсь губами до скулы, касаюсь осторожно солоноватой кожи. – Прости, – шепчу и кошкой трусь о колючий подбородок. Встаю. Половицы поскрипывают, вторя моим шагам, но Гордей даже не двигается. Вытаскиваю из шкафа спички, карту местности, старый армейский фонарь. Оглядываюсь. Гордей спит так безмятежно, что на миг хочется вернуться, лечь рядом и проснуться с ним на рассвете. Но тогда я никогда не решусь. Задуваю свечу. В прохладу ночной тайги выскальзываю, будто в ледяную реку: темно, страшно, пугающе неизвестно. Иду через лужайку – туда, где тропа ныряет в лес. Ноги отрываются от земли тяжело, но я повторяю шёпотом: – Это ради малыша. Ради свободы. Ради права быть любимой, а не использованной. Где-то в глубине чёрных кедров щёлкает клювом хищная птица и уносит мой последний страх. Ночь принимает меня, и уже не отличить, стучит ли сердце от ужаса или от странной, головокружительной надежды, что впереди есть другое будущее, в котором чувства делают не слабыми, а сильными.