Глава 6

Два месяца спустя. Добромира. Деревня под Красноярском засыпает уже, укрытая одеялом звёздного неба. За окном сосны и кедры чернеют, из труб вырывается тонкий дым. Пахнет смолой, дикой мятой и кошеной травой. Вокруг звенит тишина. Дом Назара просторный, новый, собранный из кругляка. Современный ремонт, однако, не знал женской руки, потому что два месяца назад, когда я только появилась здесь, это место казалось выхолощенным до стерильности. Сейчас же ничего… Обжилась. И почти привыкла к деревенской тишине. Правда, городские ночи снятся часто. Небоскрёбы, фары, витрины, шум. Я отчаянно скучаю по городу, но не эти сны тревожат душу. Гораздо хуже, когда мне снится Гордей. Его тёмные глаза. Его вибрирующий голос. Его горячие ладони на моей коже. Губы, настырно исследующие изгиб шеи. Пальцы, путающиеся в волосах. Тело, такое мощное, что грозится раздавить меня, но… Защищает. Мне снится он весь. Нежный. Железный. Усталый. Злой. Бессонный. Бескомпромиссный, но… Мой. Он пророс в меня так глубоко, что не выдрать с корнем. После таких снов я просыпаюсь раздавленной, оглушенной и пустой. Весь день потом интуитивно держусь поближе к камину, чтобы добрать недостающее тепло. Вот только боюсь, что даже прыгни я в огонь, моё тело не получило бы искомого. Два месяца – слишком короткий срок, чтобы вычеркнуть его из памяти. Натягиваю вязаный свитер, плиссированную юбку. Задерживаю взгляд на отражении в высоком зеркале – под мягкими складками свитера едва угадывается округлость животика. Крошечный намёк на тайну. – Привет, малыш. Не знаю даже, о чём с ним говорить… Мне стыдно перед ним. Стараюсь не давать эмоциям найти выход. Никаких слёз. Слабость – роскошь, которую я сейчас себе позволить не могу. С первого этажа доносится тихий скрипт, заставляющий меня тревожно замереть. Показалось? Прислушиваюсь к тишине. Показалось… Но почти тут же снова что-то внизу шуршит и стучит. Сердце ускоряет ритм вдвое. Дыхание рвётся. Ладонь холодит увесистая бронзовая статуэтка солдатика. Сжимаю пальцы крепче, взмахивая статуэткой в воздухе – проверка работоспособности моего орудия. Считаю до трёх. По лестнице вниз спускаюсь медленно, спиной прижавшись к стене. Снова скрип из гостиной, совсем не скромный, протяжный. – А-а! – Выпрыгиваю в проём, замахиваюсь как следует. – Эй! Эй! Стой! – Пальцы Назара вцепляются у моё запястье, удерживая статуэтку в паре сантиметров от своего лба. – Свои, лапуля! Свои! Сердце грохочет перепуганной птахой. – Чёрт! – Луплю Назара по плечу. – Предупреждать надо! – Предупреждать опасно. Я стараюсь не отсвечивать лишний раз. Только сейчас замечаю разбитую губу и рассеченную бровь. Уже желтеющий синяк под глазом. – Что с лицом? – Хмурюсь. – Слегка повздорили с твоим муженьком. Пустяки. Нервы у него, нужно сказать, ни к чёрту. Уже и слово сказать нельзя! – Ты его провоцировал? – С укором упираю руки в бока. – Ну… Кто-то же должен, – растягивает улыбку. Губа лопается. Назар промакивает кровь рукавом рубашки. Вздыхаю. – Пойдём, напою тебя чаем. На кухне тепло, окна распахнуты в лето. За окнами кузнечики трещат. Чайник посвистывает на огне. Ставлю на стол две тяжёлые кружки с чаем: липовый цвет, мёд и щепотка зверобоя против тревоги. Назар садится за стол напротив, большим пальцем медленно выводит узоры на эмали стакана. В свете лампы хорошо виден тонкий шов ниткой на брови и припухшая губа. – Козырный приём, – кивает на бронзового солдатика, которого я до сих пор сжимаю в пальцах. – Могла снести мне голову. – Она всё равно тебе не нужна. – Ещё как нужна! Как минимум, чтобы было, что подставить пол ладонь брата, – отхлёбывает чай. Морщится. – Горячо. Липа? Гордей терпеть её не может. Говорит, вяжет язык. Забавно, что ты выбрала именно её. – Помогает от бессонницы. – Значит, спишь плохо, – тон Назарa скользит по поверхности, но в глубине глаз вспыхивает азарт следопыта. Прочищаю горло. Ещё бы Назару сейчас мне в душу влезть… – Видимо, Гордей злится, – перевожу тему в более безопасное русло. – Злится? Да он в ярости! – А есть ли разница? – Взмахиваю раздражённо статуэткой, и Назар опасливо отшатывается в сторону. – Разница в масштабе разрушений, лапуля. Твой муж рыщет по аэропортам, платит за сведения с камер, давит силовиков. Ходит злой, как чёрт. На людей пока не кидается, но думаю, это лишь вопрос времени. О, а что с ним было, когда в прошлом месяце я отправил его по ложному следу в Новороссийск… Ух! – Назар громко отхлёбывает чай. – И кстати, не он один тебя ищет. Роман Белов пообещал щедрую награду за тебя. Все силы бросил, чтобы золотую антилопу Гордея разыскать. Не хочет он, чтобы спящий траст разморозили. ДТы случаем никаких подозрительных личностей не замечала? В горле пересыхает. Онемевшими ладонями обхватываю горячий стакан. – Каких личностей? Я из дома не высовываюсь, ни с кем не общаюсь. С соседкой бабушкой Дусей разве что. Она свежее молоко мне приносит. Сливки вот обещала вечером занести, да что-то всё не идёт. – Хорошо, – Назар кивает, упирает локти в стол. – Чем меньше ты мелькаешь, тем дольше живёшь. Думаю, ещё полгода посидеть придётся, пока всё не уляжется. Потом новые документы, новая страна, и ты – призрак. Полная свобода. Свобода. Слово тянет за собой чемодан воспоминаний: тот вечер перед побегом, его руки на моём бедре, влажные после душа волосы, крепкие мышцы. Отпускаю картинку. – А если Гордей найдёт раньше? – Вырывается вопрос, хотя к ответам я явно не готова. Угол рта Назара нервно дёргается. – Тогда у вас состоится семейный совет без посторонних. Я подам чай и исчезну. – Ты серьёзно думаешь исчезнуть? – Клацаю ногтями по кружке. – Я всегда оставляю себе путь к отступлению, лапуля, – голос остаётся бархатным, но взгляд холодеет. – Есть такая легенда, что, если супруги ссорятся, тот, кто оказывается меж двух огней, отхватывает первым. Не хочу проверять. Молчание затягивается. Я слышу муху, бьющуюся о стекло. Гордей бесится. Белов охотится. Назар шутит и просчитывает ходы. Я делаю глоток ― липа вязнет на языке, но успокаивает. Шум мотора где-то далеко раздражает вечернюю тишь. Назар прислушивается. Через минуту в дверь стучат, глухо и доброжелательно. – Баб Дуся сливки принесла, – подрываюсь с места с чаем. Открываю. На крыльце – не баба Дуся. Гордей. Рубашка мятая, волосы тусклые от дорожной пыли, глаза – сталь в янтаре. Дыхание моё обрывается. – Пустишь в дом, жена? – Хищно вздрагивают его ноздри. Чашка из моих рук падает. Липовый аромат растекается под ногами лужей.