Глава 10

Кофе на вынос я схватила почти машинально – не из жажды, а из потребности держать в руках что-то горячее. Что-то настоящее, ощутимое, не из мира взгляда Алексея, не из воздуха между нами, натянутого, как струна. Я пришла раньше, уселась на террасе, подперев подбородок ладонью, уставившись в поток людей. Никто не смотрел, никто не знал. А внутри меня гудело, будто кто-то оставил свет включённым на всю ночь. Ана пришла с лёгким ветерком, как всегда – чуть позже, чуть легче, чем надо. Села напротив, достала трубочку, щёлкнула ей о край стакана и сразу уставилась на меня. – Ну, – сказала она. – Будем молчать или всё-таки расскажешь? Я усмехнулась. – О чём? – Марта, я тебя видела вчера. И я видела его. Лёшу. Знаешь, я ведь всегда думала, что он… другой. Такой мягкий, спокойный. С ним было просто, тепло. Даже слишком просто. Я всегда могла предсказать, что он сделает, как посмотрит, что скажет. А вчера – я будто впервые увидела в нём что-то дикое. Настоящее. Он смотрел на тебя… будто остался один на один с пожаром и даже не пытался спастись. Я молчала, глядя в пенку кофе. Я не рассказывала Ане о вечере в клубе, когда я танцевала и что между нами происходило. Медленно помешивала деревянной палочкой, словно могла в нем что-то рассмотреть. – Не преувеличивай, Банана. – Я не преувеличиваю, – тихо сказала она. – Просто ты делаешь вид, что это тебя не касается. А ты не умеешь делать вид, Март. Не с теми, кто тебя по-настоящему знает. Я всё ещё молчала. Хотелось бросить что-то остроумное, заколоть тему сарказмом, как обычно. Но не вышло. Никогда не выходит с Аной. Что-то внутри дёрнулось. Я медленно вдохнула, потом выдохнула и всё-таки произнесла: – Он… меня пугает. Ана удивлённо подняла брови. – Не потому что опасен, не в этом дело. Он – не тот, кого можно удержать на безопасной дистанции. С ним… надо быть. Не казаться. Не играть. А я не уверена, что ещё умею быть без маски. Я замолчала, глядя на ветер, игравший с бумажным уголком салфетки. Он трепал его, как будто заигрывал, а потом срывал, оставляя без защиты. Вот и я – как эта бумага. – Он смотрит, – продолжила я уже тише, – и я не могу понять, что он видит. Я вся такая с щитами, с колючками, а он будто видит то, что я сама давно зацементировала. И мне кажется, что ещё немного – я начну оттаивать. И вот тогда всё рухнет. – А если нет? – мягко спросила Ана, сжав мою ладонь. – Если наоборот – всё только начнётся? Я посмотрела на неё, и в этот момент впервые позволила себе быть честной: – Мне страшно. Не от него. От себя. От того, что я тянусь. От того, что хочу, чтобы он подошёл ближе. Чтобы снова прижал, как вчера. – Я усмехнулась, снова промолчав про то, что испытала, когда он силой выволок меня из клуба и как прижимал тогда. – Чтобы… не отступал. Потому что с ним – я впервые могу не чувствовать, что обязана быть сильной. Но я не знаю, кто я без этой силы. Я столько лет держалась, Банана. А сейчас – он просто смотрит, и у меня ноги становятся ватными. Это неправильно. Я же не такая. Не должна быть. – А может, ты просто устала быть той, кем себя назначила? – сказала она тихо. – И тебе не больно от его взгляда. Тебе просто… спокойно. И ты не знаешь, как жить с этим спокойствием. Я отвернулась, не потому что хотела скрыть слёзы, их не было, а потому что слова Аны прозвучали слишком… в точку. Она знала, о чем говорит. И словно прочитала то, чего я сама боялась признать: что рядом с Алексеем я впервые за долгое время чувствовала не напряжение, не ожидание подвоха, не тревогу. А тишину. Внутреннюю. Почти домашнюю. – Он – не тот, кого я выбираю, – сказала я почти в себя. – Он – тот, к кому тянет, даже если не хочешь. – Тогда не борись. Просто будь честной хотя бы с собой, – ответила она, и еще раз сжала мою ладонь. – Вспомни, что ты советовала, когда я была так же потеряна. Тепло её пальцев было знакомым, родным, как якорь. И я позволила себе просто посидеть. Без ответов. Без защиты. Просто – в перерыве между прежней мной и той, которая, возможно, вот-вот начнёт меняться. Позже, когда я была готова вырваться из мыслей, вернуться в мир, Ана мило улыбнулась и протянула мне какие-то бумаги. – Что это? – я стала вчитываться. – Господи, Ана, тебе дали опеку? Я вскочила с места и практически запрыгнула на Ану. Кажется, мы обе одновременно плакали и смеялись, все крепче сжимая друг друга в объятиях. Когда наконец эмоции немного схлынули, я отодвинулась и вытерла слезу Аны. – Я так счастлива, Банана. – И я. А еще ты в списке доверенных лиц, ты, считай, теперь тоже семья официальная. И вот тут расплакалась я. – Как тебе это удалось? – Я думаю, это Арсен поспособствовал, хотя держит оборону и не признается. Говорит, «я не вмешивался, ты сама», – хихикнула Ана, подражая интонации Арса. – Ну и ладно, это сейчас неважно, главное, что все позади и вы можете жить без страха. Ана вздохнула, долго смотрела на меня, словно решала, говорить или нет. – Как же я хочу, чтобы и ты жила без страха. Слова отозвались болью. Мне тоже, Ана, мне тоже. Но я больше так не умею. Поэтому я промолчала и крепче обняла ее. А когда ком в горле удалось сглотнуть, толкнула ее в плечо и, вернув маску самообладания на лицо, выдала: – И когда будем обмывать? – а потом не дожидаясь ответа продолжила с прищуром: – А это значит, что я смогу забирать Майки к себе, чтобы вы чаще выбирались куда-нибудь или проводили вечера погромче? Ана толкнула меня в плечо и покраснела. Но ответила: – У него хорошая изоляция. Мы обе засмеялись, и жизнь уже не казалась такой мрачной. Я любила эти моменты с Аной, когда можно забыть, кем ты должен быть. Я не пошла в офис. Ана вопросительно на меня посмотрела, но спрашивать не стала. Я просто не смогла вернуться туда. Хотелось пространства. Воздуха. Тишины, в которой можно разобраться – не только в деле, но и в себе. А ещё – хотелось быть без него. Без Алексея. Я знала, что он ждет там. Он, конечно, разозлится, когда увидит, как Ана вернулась одна. Выскажет мне, что я поехала самостоятельно, что не сказала, что отказалась от его компании, от его… защиты. Опеки. Заботы. От всего, что делает его таким, каким я, чёрт возьми, не могу позволить себе привыкнуть видеть его рядом. Особенно после вчерашнего. После танца, после взгляда, от которого у меня всё внутри перевернулось. От того, как близко я была к тому, чтобы не просто поддаться – а выбрать. Его. А потом – снова отшатнуться. От страха. От себя. Бывший сотрудник «Holamel» оказался даже разговорчивее, чем я рассчитывала. Невысокий мужчина в очках, нервный, постоянно смотрящий по сторонам, но явно с желанием выговориться. Бывший инженер, занимался архитектурой сетей безопасности внутри холдинга, а заодно – мониторингом персонала. Тихий наблюдатель. – Я ушёл тихо. Без скандалов. Они предложили компенсацию и подписку о неразглашении. Но знаете, что странно? – он наклонился ближе, понижая голос. – Последние месяцы в компании появлялись какие-то «теневые» кураторы. Их никто официально не знал. Не числились в отделах. Но они имели доступ ко всему. Камеры, записи переговоров, пароли. Даже к личным телефонам некоторых сотрудников. – Шпионили за своими же? – уточнила я, вглядываясь в его глаза. – Не только. Были внешние контакты. В основном через закрытые протоколы. Я однажды отследил один такой – и вышел на офшор, где деньги уходили на анонимный фонд, который… – он замолчал, сглотнул. – Который, как я потом понял, финансировал проект «Сфера». Я нахмурилась. Это название уже всплывало. Но всегда – как тень. – Что за проект? – Никто толком не знает. Но я слышал, что он связан с отслеживанием. Полным. Не просто геолокацией, а психологическим профилем, предиктивным анализом поведения. Они могли знать, что человек сделает – ещё до того, как он решит это сам. Меня передёрнуло. Неужели это и есть ядро того, что строят Холаевы, прикрываясь девелопментом? Или Холамел всего лишь пешка и вершина айсберга? – Вы можете это доказать? – Нет. Но могу вас свести с другим человеком. Он ближе стоял к проекту. Правда… осторожнее. Если они узнают, что вы копаете под «Сферу» – они не просто попытаются вас остановить. Зря он мне об этом сказал. После встречи я не поехала сразу домой. Город манил ветром и движением. Мне нужно было идти, чтобы думать. Расставить всё по местам. Алексей бы не одобрил. «Ты одна. Без охраны. Снова». Я знала. Именно поэтому и не позвонила. Я должна была справиться. Уже на третьем квартале я почувствовала их. Сперва – лёгкое напряжение в затылке. Потом – взгляд. Спиной всегда чувствуешь, когда на тебя смотрят. Улица была оживлённой, но не слишком. Я ускорила шаг. В боковом стекле витрины отразились две тени. Мужчины. Не слишком близко. Не слишком далеко. Вроде бы просто прохожие, но шаги совпадали с моими. Один говорил по телефону, другой что-то жевал. Без спешки. Не скрываясь. Они не догоняли. Просто… шли. Как предупреждение: мы можем быть ближе. Когда захотим. Я сжала пальцы. Телефон был в кармане. Достать и набрать Алексея – было бы логично. Безопасно. Рационально. Но я не сделала этого. Если позвоню – он появится через пятнадцать минут, будет злиться, ругаться, кричать или, хуже, замолкнет, сжав челюсть, смотря на меня с этим взглядом, от которого внутри сжимается. Я не хочу снова проходить через это. Не сегодня. Не когда сама едва стою на ногах. Я свернула в сторону, петляя по кварталам, переходя через дорогу, пока не добралась до машины. Открыла, влетела, захлопнула дверь. Заперлась. И поняла, что все это время почти не дышала. Я все-такие умею бояться, но продолжаю упрямо это отрицать. Почему, почему я такая? Ударила дважды по рулю от бессилия. Тени так и остались на углу, не приблизились. Я не стала ждать их дальнейших действий, вжала педаль и уехала. Возле дома я сидела в машине долго. Глаза цеплялись за каждый силуэт, каждый шорох, каждый шаг у подъезда. Мне казалось, что они могут быть здесь. В темноте, у стены. Ждать сигнал. Указания. Я подняла руку с телефоном. Губы дрожали. Пальцы скользнули по имени Алексей. Один тап – и он услышит мой голос. Но я так и не нажала. Отложила. Закрыла глаза. Сделала вдох. Потом ещё один. И вышла. Тишина. Никого. Я пошла быстро. Не бегом, но достаточно стремительно, чтобы не замерзнуть в этом липком страхе. Сердце било в горле. Ключ дрожал в руках. Каждая секунда тянулась, как вечность. Никакого звука. Только мои шаги. Только мои мысли. Только борьба с собой, шаг за шагом, от подъезда по лестнице и до двери. Когда я захлопнула её, заперла на два замка и прижалась к стене – лишь тогда позволила себе выдохнуть. Алексею я так и не позвонила. Хотя внутри знала: если бы он был рядом – никто даже не осмелился бы смотреть в мою сторону.

Я увидел её сразу, как только она вышла из кабинета Арсена. Упрямый подбородок, тяжёлый шаг, будто несёт на себе броню. Всё такая же – будто каждый её день на передовой. Только это не фронт, это офис. И, как обычно, мимо. Ни взгляда, ни жеста. Я двинулся за ней, не спеша, – не потому, что собирался перегородить путь, просто… не мог не пойти. – Марта, – позвал я её. Она даже не обернулась. – Марта, нам нужно поговорить. – Потом. Я спешу, – бросила через плечо. Как будто я ей кредитку всучить собрался. Или место в жизни навязать. Опять этот тон – ледяной, отталкивающий. Я сжал зубы, не дал себе сорваться. Но в кармане уже горело сообщение: «Движение за ней вчера – подтверждено. Двое. Лица не светились, но машины пробили – всё не случайно». Она знала. И не сказала. Просто отмахнулась от опасности. Снова. Лифт как раз распахнулся рядом, выпуская толпу. Марта шла прямо мимо него, и я сделал шаг – перехватил её за локоть, без слова втолкнул внутрь и вдавил кнопку. Двери сошлись. – Ты что творишь?! – взорвалась она. – Алексей, открой. Немедленно. – Сначала скажешь, какого хрена вчера сбежала и почему снова скрыла, что за тобой следили. Она дернулась, как раненая, но не ответила. Стояла, отводя взгляд. Челюсть ходуном. – Думаешь, если ты будешь молчать и делать вид, что справляешься, – это сделает угрозу менее реальной? – Это не твоё дело, – тихо. – Это моя жизнь. – Сколько раз тебе нужно объяснять, что это и моё дело. И пока ты ведёшь себя, как жертва, играющая в героиню, – ты опасна. Для себя и для других. Её лицо побледнело, и явно не от слов. Я заметил, как мелко задрожали пальцы, как взгляд дернулся к панели лифта, потом к потолку. И сердце заколотилось иначе. Быстро. Беззвучно. Паника. Она вжималась в стенку, но пыталась держаться прямо, контролировать дыхание, отворачивалась – лишь бы не показать. Она потянулась к аварийной кнопке – нажала. Ничего. Ни звука. Ни щелчка. Щиток моргнул и погас. – Отлично, – прошипела сквозь зубы и прикрыла глаза. – Просто идеально. – Ангел, посмотри на меня. Она застыла – неестественно, не как обычно, не с её независимой бравадой. Она будто сжалась внутрь, стараясь не занимать слишком много места в ограниченном пространстве. Дыхание стало неглубоким, почти незаметным, взгляд скользил по стенке лифта, но не фокусировался ни на чём. Я видел такие лица. В Сирии. В Палестине. У детей. У женщин. Не страх – паника. Немая, цепляющаяся в позвоночник. Тело помнит то, что разум давно забыл. Или, наоборот, никогда не смог забыть. – Всё в порядке? – спросил я негромко, стараясь не разбудить ту хрупкую систему, в которой она отчаянно удерживала себя. – Нормально, – слишком быстро. Ровно, слишком ровно. Щелчок. Толчок. И глухая тишина. Лифт замер. Табло погасло, лампа мигнула, и всё застыло. Тишина, плотная, как вода. Я сразу нажал кнопку вызова, но ответ не пришёл. Телефон – ноль сигнала. Мы застряли. И тогда она действительно застыла. Не как человек, ожидающий помощи – как тот, кто слышит звук старого замка за спиной. Медленно по её виску стекла тонкая капля пота. Пальцы на ремешке сумки начали дрожать. Она не смотрела на меня – смотрела в стену, но я знал, она сейчас не здесь. Она в прошлом. Я не стал говорить. Слова в такие моменты бесполезны. Просто подошёл ближе и взял её за руку. Она не отдёрнулась сразу. Не выдохнула. Но её пальцы медленно сжались на моих. Словно зацепка за что-то реальное, за настоящее, где она не одна, не заперта, не забыта. Где рядом кто-то живой, кто не причинит боли. Мы стояли так – в тишине, в тесноте, в замирании. Интересно, скольким людям она позволяла прикасаться, не защищаясь? – Мы выберемся, я рядом, – сказал я тихо. Она чуть качнула головой. Ни «да», ни «нет». Просто дыхание стало глубже. Может быть, впервые за всё это время она не сбежала. Хоть и не по своей воле. И спустя несколько минут – щелчок. Свет снова вспыхнул. Лифт дёрнулся и поехал вниз. Она не отпустила руку до самого конца. А потом – как по команде – резко отдёрнула ладонь, вышла первой, выпрямив спину, словно ничего не было. Как будто лифт не стал для неё метафорой боли, как будто она не теряла дыхание, не держалась за мою руку, чтобы не исчезнуть в старых воспоминаниях. Она не обернулась. Не поблагодарила. Только этот шаг – твёрдый, отмеренный, хрупко-уверенный. Как у человека, который только что победил. Саму себя. А я остался. Стоял в кабине, глядя в закрывающиеся двери, и чувствовал, как что-то внутри меня меняется. Не жалость, не интерес, а уважение – глубокое, почти болезненное. И желание. Не телесное, не мимолётное. Желание быть рядом, когда стены снова начнут сжиматься. И ярость – на тех, кто сделал эту девушку такой, какой она стала. В этом застывшем, хрупком моменте я вдруг увидел ее настоящую. Не сталь, не огонь, а внутренний надлом, из которого она строит броню. Я знал, что не скажу об этом. Ещё не время. Но теперь, когда я коснулся той тени внутри неё, я уже не смогу делать вид, что не вижу.