Глава 17

Я слышу, как закрывается ящик тумбочки, и сердце будто пытается вырваться из груди. Он поворачивается ко мне, и в его взгляде столько желания, что дыхание перехватывает. Я лежу, словно на растерзание, и впервые в жизни не хочу ни убегать, ни прятаться. Хочу только его. Он приближается, опирается ладонями по обе стороны от моего лица, и я чувствую, как с каждым миллиметром, который он сокращает между нами, тело становится горячее. Когда его губы накрывают мои, мир сгорает в поцелуе. Глубоком, жадном, таком, что кажется, будто он хочет выпить меня до последней капли. Его руки скользят по моему телу – от шеи вниз, по груди, по талии, к бедрам, и я выгибаюсь навстречу, сама не понимая, кто управляю мной – я или это безумие, что он разбудил. Я слышу, как рвется фольга, чувствую его пальцы, быстрые, уверенные. Он целует меня, а я отвечаю, жадно, отчаянно, будто боюсь, что это закончится раньше, чем начнется. И вот момент, когда он прижимается к моим бедрам, и я понимаю: вот оно. Паника на секунду цепляет, пронзает ледяным страхом. Я почти не дышу. Он смотрит мне в глаза – и в них вопрос: «Ты уверена?» Я киваю, не давая себе времени передумать. Первое движение – и мир вспыхивает болью. Острой, режущей, такой, что в глазах темнеет. Я кусаю губу, чтобы не застонать иначе, чем нужно, цепляюсь ногтями за его плечи. Он замирает. Смотрит на меня так пристально, что кажется, видит меня насквозь. – Черт… – его голос глухой. – Марта… ты… первый раз? Я не хочу, чтобы он видел меня слабой. Не хочу жалости. С силой втягиваю воздух и шепчу: – Какая разница… не останавливайся. Это не имеет значения. Но для него имеет. Я вижу, как он меняется, как гаснет ярость желания, и появляется что-то другое – забота, нежность. Он пытается выйти, но я цепляюсь за него ногами, не даю: – Не смей. – почти рычу. – Если уйдешь сейчас… я не прощу. Он закрывает глаза, тяжело дышит, будто борется с собой, а потом возвращается к моим глазам. Медленно. Настолько медленно, что я чувствую каждое движение. Он гладит мою щеку, волосы, словно боится сломать, шепчет что-то тихое – успокаивающее, теплое. Я не слышу слов – только голос, низкий, вибрирующий в груди, и он сильнее боли. Он двигается осторожно, словно следит за каждым моим вздохом, пока я не приподнимаюсь, впиваясь губами в его губы, и не шепчу, прикусывая его нижнюю губу: – Быстрее. В этот момент он срывается. Руки сжимают мои бедра сильнее, дыхание становится тяжелым, движения – глубже, мощнее. И я уже не думаю о боли. Я растворяюсь в нем, в его ритме, в его силе, в том, как он смотрит на меня – так, будто я единственная женщина на свете. Боль растворяется, превращаясь в тонкую дрожь, а потом во что-то совсем иное – сладкое, манящее, запретное. Он чувствует, как я меняюсь, как дыхание рвется чаще, как напряжение уходит, и уже не сдерживается. Его движения становятся увереннее, глубже, и с каждым толчком я теряю опору, забываю, как дышать. Я чувствую его всего – вес, силу, жар, будто он прожигает меня изнутри. Каждое движение – как удар молнии по нервам. Он держит мои бедра, прижимает так, что я ощущаю его до последнего миллиметра. Мне хочется раствориться в этом ощущении, чтобы он никогда не отпускал. Мой голос срывается на стон, и он тут же ловит его поцелуем, будто хочет забрать каждый звук себе. Его губы жесткие, жадные, язык требует, сводит с ума. Я отвечаю тем же, впиваюсь зубами, ощущая вкус его кожи, соли и жара. Он резко меня переворачивает на живот, и я только успеваю вскрикнуть, когда он входит снова – глубже, чем прежде. Внутри все горит, тело выгибается дугой, и я хватаюсь за простыни, но он удерживает меня, прижимает к себе, двигается сильнее, жестче. Его пальцы обхватывают мою шею, сжимают так, что дыхание перехватывает, и в этот момент я понимаю – я принадлежу ему. Целиком. Без остатка. Он шепчет мне что-то хриплым голосом, обжигая губами ухо, и это сводит с ума сильнее, чем его движения. Слова, обещания, грязные признания – все сливается в один поток, и я больше не думаю. Не думаю ни о страхах, ни о прошлом, ни о том, что будет потом. Есть только он. Его тело. Его ритм. И когда я чувствую, что больше не могу, что на пределе – он переворачивается и тянет меня на себя, сажает сверху. Его руки направляют, задают темп, и я сама беру его, глубже, быстрее, сильнее. Голова кружится, спина выгибается, волосы липнут к щекам, а он смотрит снизу, взгляд такой хищный, что я теряю остатки контроля. Взрыв накрывает внезапно – ярко, оглушительно. Я кричу, падаю вперед, прижимаясь к нему, а он следом, с рыком, который вибрирует в груди и отзывается во мне каждой клеткой. Его руки обвивают меня, прижимают так, будто он боится, что я исчезну, растворюсь в воздухе. Мы лежим, переплетенные, горячие, покрытые потом, и я слушаю, как бешено стучит его сердце. Оно в унисон моему. И в этой тишине, среди запаха нас, соли, тепла – я понимаю, что уже не смогу вернуться в прежнюю жизнь. Он – мой конец и мое начало. Я лежу на нём, обессиленная, дыхание сбивается, сердце колотится так, что кажется, его слышно на всю комнату. Его ладони всё ещё на моей спине, тёплая кожа, чуть подрагивающие пальцы. Он дышит так же рвано, подбородком касается моей макушки, будто тоже ищет опору. Несколько долгих секунд мы просто молчим, слушая, как в нас гремит этот бешеный ритм, как мир снаружи перестаёт существовать. Он первым нарушает тишину: – Ты как? – голос хриплый, низкий, но в нём больше заботы, чем страсти. Я не сразу отвечаю. Слова застревают где-то глубоко, потому что я всё ещё пытаюсь осознать, что произошло. Что я сделала. Что мы сделали. – Жива, – выдыхаю наконец и слышу, как он тихо усмехается, целуя меня в висок. Хочу улыбнуться, но вдруг ощущаю неприятное тянущее жжение и непроизвольно морщусь. Он замечает это мгновенно, чуть отстраняется и смотрит на меня внимательнее. Его взгляд скользит вниз и замечает кровь. В глазах – снова эта вспышка осознания, вина и что-то ещё, слишком глубокое, чтобы я разобрала. – Чёрт… – выдыхает он глухо, и пальцы осторожно касаются моего лица, будто хочет убедиться, что я здесь, с ним, не испугалась. – Почему ты не сказала? Я отвожу взгляд, цепляюсь за подушку, чтобы не распасться на куски. – Что бы это изменило, – произношу я тихо, и в голосе больше упрямства, чем силы. Я не хочу, чтобы он смотрел на меня как на что-то хрупкое, как на девочку, которую нужно беречь. Он молчит несколько секунд, в его глазах больше нежности, чем я готова выдержать. Его руки всё ещё на мне, но движения осторожные, как будто я из стекла. – Я бы постарался не сделать так больно… – его голос едва слышен. – Я был бы мягче. Я собираюсь ответить, что мне не нужна жалость, но не успеваю – он поднимается, легко подхватывая меня на руки, как будто я ничего не вешу. Я машинально обвиваю его шею руками, чувствую, как его сердце стучит в такт моему, и впервые за всё время не сопротивляюсь этому ощущению безопасности. – Идём, – произносит он почти шёпотом, но это не приказ, а обещание заботы. Он несет меня в ванную, которая в моей комнате. Ставит меня на край ванны, включает теплую воду. Его руки снова на мне – не жадные, не рвущие, а аккуратные, бережные. Он медленно проводит ладонью по бедрам, будто боится задеть лишний нерв. Его пальцы скользят по коже, смывая следы нашей безумной близости, следы моего прошлого и я ловлю себя на том, что хочу запомнить каждое движение. Я стою под струями воды, а он рядом, намыливает ладони, проводит по моим плечам, спине, по рукам, и это так странно – еще недавно мы срывали друг с друга одежду, а теперь он смывает с меня боль и страхи, как будто это самое естественное в мире. Я прижимаюсь к нему лбом, и он просто гладит меня по волосам, пока вода стекает по нашим телам. – Ты чертовски красивая, знаешь? – тихо бросает он, когда заворачивает меня в мягкое полотенце. Я только хмыкаю, пряча лицо. Мне кажется, если я сейчас посмотрю ему в глаза, снова утону. Мы выходим в спальню. Он подходит к шкафу, открывает дверцы, роется в полках и вдруг достает… пижаму. Мою домашнюю, с пингвинами. Я не могу сдержать смех. – Серьезно? – он поднимает ее на вытянутой руке, оценивающе смотрит. – Ты когда-нибудь перестанешь меня удивлять? Почему я ни разу не видел тебя в них? – Потому что это домашняя пижама, а не для… – запинаюсь, вспоминая, что только что произошло, и чувствую, как краснею. Он ухмыляется: – Жаль, что она мне будет великоваты. Я бы ее отжал. Я смеюсь, но смех выходит каким-то тихим, трепетным. Он помогает надеть пижаму, стягивает полотенце, и делает это так аккуратно, будто я не женщина, а хрупкая фарфоровая кукла. А потом укладывает меня в постель. Накрывает одеялом, поправляет волосы, задерживает ладонь на щеке. Я чувствую, как он медлит. В его взгляде – сомнение, вопрос. Он стоит, как будто боится сделать лишний шаг. Я тянусь, беру его за руку. Шепчу едва слышно: – Останься. На секунду его глаза вспыхивают, и он уже рядом. Ложится, притягивает меня к себе, и я прячусь в его груди, чувствуя, как внутри распускается тишина, теплая, безопасная. Мир рушился, а теперь вдруг стал простым. Проснулась не от звука – от движения. Алексей дёрнулся, повернулся на бок, снова на спину, пальцы сжались в кулак, будто пытались удержать что-то невидимое. Он что-то бормотал – глухо, обрывками, как человек, который спорит с тьмой: «назад… не спас… один…» Зубы скрежетнули, плечи напряглись, и в этом напряжении было столько боли, что мне захотелось накрыть его целиком, как пледом. Сейчас это был не тот Алексей, который собирается, как сталь, и держит весь мир на вытянутой руке. Я осторожно придвинулась ближе, коснулась его плеча – он вздрогнул, и я отняла ладонь, подождала, чтобы кожа привыкла к моему теплу. Снова дотронулась – мягко, не к мышцам, к коже, к пульсу у ключицы. Положила ладонь ему на грудь, туда, где сердце билось слишком быстро, и стала водить круги – медленные, успокаивающие, как будто разглаживала складки на простыне. – Это я, – шепчу в темноту, ближе к его уху, чтобы слова не потерялись. – Я здесь. Тише. Дыши со мной. Я сама начала дышать глубже, размереннее, и почувствовала, как моё дыхание касается его шеи, как ритм понемногу выравнивается. «Вдох… выдох…» – считаю почти беззвучно, и он, может быть, не слышит, но тело под ладонью слушается: удар – пауза – длинный выдох, ещё один. Он снова шевелится, как будто пытается вырваться, и я обнимаю его крепче – рукой под его затылок, пальцами в волосы, чтобы голова нашла опору, второй ладонью – на живот, чуть ниже рёбер, как якорь. – Тише, – повторяю и впервые говорю вслух его словами, которые однажды спасли меня: – Я рядом. Мы выберемся. Напряжение отступает неровно, как уходит шторм: откатывается и вдруг возвращается всплеском. Он вцепляется в простыню, губы шевелятся быстрее: «стой…» – и меня накрывает волной бессильной злости на тех, кто стал причиной этих кошмаров. Я прижимаюсь к нему плотнее – щекой к его щеке, плечом к его плечу, ладонью прикрываю его кулак, расправляю пальцы по одному, как будто открываю сжатую раковину, и он, не просыпаясь, позволяет. – Слышишь? – шепчу уже совсем тихо, в самый край его сна. – Это не там. Это здесь. Я – здесь. Вернись ко мне. Он делает короткий резкий вдох, словно всплывает, и открывает глаза – мутные, незрячие на мгновение, потом фокус возвращается, и он смотрит прямо на меня, как на берег. Лицо смягчается, челюсть отпускает, и хриплый, сонный голос почти не похож на его: – Ангел… ты мой ангел. Сердце ударяет так, что я чувствую его в горле. Я провожу пальцем по его брови, по тёплому виску, где под кожей бьётся упорный пульс. Он моргает едва заметно, ресницы почти касаются моей щёки. И – будто боясь, что не успеет, пока сон не утащит его обратно, – очень просто, без защиты, без привычной стальной иронии, произносит: – Позволь мне остаться. Слова падают между нами так тихо, что можно было бы сделать вид, будто это мне послышалось. Но тело знает правду: в этих трех словах – теплее, чем под одеялом. Я не отвечаю сразу – не потому что не знаю, что сказать, а потому что хочу запомнить, как именно он это сказал: как признание, которое давно жилo в нём и наконец нашло дверцу. Он не попросил меня остаться, не потребовал, он попросил разрешить ему. Всего лишь слова, но как же меняется их смысл, их значение. Особенно для меня. Я чувствую это. – Ты здесь, – говорю негромко, там же, у его уха. – Спи. Я никуда не уйду и тебя не отпущу. Он выдыхает с облегчением, будто с него сняли лишний груз, и сон накрывает его почти сразу. Тяжёлая рука находит мою талию и остаётся там, уверенно, по-мужски, без спроса и без страха; другое предплечье ложится мне под шею, и я оказываюсь под его подбородком, точно в том месте, где слышен его размеренный глухой гул сердца – как море, которое успокоилось. Он, даже во сне, прижимает меня ближе, как будто проверяет, что я сдержу слово. Я ещё немного лежу с открытыми глазами, слушаю, как выравнивается его дыхание, как его грудь поднимается под моей ладонью – ровно, уверенно, с той самой силой, которая днём держит стены, а ночью нуждается в тишине. Думаю о том, что мы все учимся доверять странно: он – отпускать контроль, я – опираться на кого-то еще. Что иногда достаточно одного «я здесь», чтобы мир перестал крошиться. Я целую его в грудь, провожу рукой по животу – там, где шрам бледной линией, как напоминание, – и закрываю глаза. Он во сне снова подтягивает меня, словно боится, что я исчезну, и я позволяю – мне не тесно; во мне растекается спокойствие, которого не бывало.

Ветер почти стих. Пыль редкая, как туман. Я иду той же дорогой, но впереди – не вспышка, а светлый горизонт. Позади никто не кричит. Только шаги – мои. Сбоку мелькает тень. Я оборачиваюсь. Там я – молодой. Без крови. Без улыбки. Просто смотрит. И вдруг говорит: – Хватит бежать. Я тянусь к нему рукой – и в этот момент вижу отца. Он не обвиняет. Просто стоит и молчит. Его взгляд – спокойный. Ветер утихает. Я впервые чувствую запах травы, а не гари. Я хочу спросить: «За что?» – но голос не выходит. А он лишь кивает и уходит. Не в белый свет – в зелёное поле. Я остаюсь. И не страшно. …Но картинка вдруг плывёт, как плёнка, зацепившаяся за зубцы. Что-то давит на грудь – не тяжесть, нет, тепло. Ровное, тёплое. Слышу дыхание. Женское. Спокойное. Оно ложится на мои вдохи, и я начинаю подстраиваться под этот ритм. Вижу уже не поле, а смутный полумрак комнаты. Сквозь сон понимаю: чьи-то пальцы разглаживают мне грудь, круг за кругом, как будто стирают с кожи тот самый ветер и пыль. Волосы щекочут щёку. Ласковый голос – приглушённый, будто боится спугнуть: – Это я… Я здесь… Тише… Дыши со мной. Во сне это похоже на чудо – чтобы рядом кто-то был, не бросал, не ждал, что я сам выберусь. Я пытаюсь что-то сказать, но слова тонут в тумане. Кажется, я произношу: «Ангел…» – и впервые это не метафора, не издевка – это ее имя. Она сильнее прижимает меня к себе, и всё вокруг тихо замыкается в этом прикосновении. Запах травы в поле превращается в её запах. И там, и здесь – одно чувство: я не один. Перед тем как сон снова уводит, я успеваю выдохнуть три слова, которые, кажется, держал в себе столько лет, что они проржавели изнутри: – Позволь мне остаться. А потом – тьма, но уже без ветра, без крика, без пыли. Только её тепло у груди. И я засыпаю, крепче прижимая к себе этот единственный якорь, который не даёт утонуть даже во сне. Просыпаюсь медленно, как из-под воды. Сначала – приглушённый свет из-за штор, запах утреннего дерева и её дыхание рядом. Потом – тяжесть в груди, но уже не та, что душит во сне, а тёплая, глухая, оттого что не один. В голове – обрывки. Смазанные картинки, вспышки: тьма, резкий крик, глухой удар. Тело помнит напряжение, мышцы чуть ноют, как после драки. И поверх всего – её голос. Низко, почти шёпотом. Слова тянутся сквозь сон, но я их узнаю – мои слова, когда-то сказанные ей: «Я рядом. Мы выберемся». Я не помню, как пришёл в себя. Только тепло у виска, её ладонь на груди, её дыхание в такт моему. И чувство, что если открою глаза – исчезнет. Не исчезла. Сейчас она лежит на боку, лицом ко мне, волосы сбились на подушке, несколько прядей упали на щёку. Она дышит глубоко, ровно. Один локоть уткнулся в моё плечо, ладонь спрятана у меня под ребром – будто держит, чтобы не потерять. Я смотрю и думаю: я привык просыпаться настороже. Первые секунды – сканировать, где я, что за звуки, кто рядом. Но теперь… Я аккуратно отодвигаю прядь с её лица, провожу пальцем по тёплой коже у виска. Она чуть шевелится, не просыпаясь, губы едва заметно улыбаются. В груди что-то тихо хрустит – не от боли, от осознания. Я ложусь ближе, осторожно, чтобы не разбудить, и чувствую, как она автоматически подтягивается ко мне, как ночью, когда я, наверное, держал её так же. – Спасибо, – шепчу в её волосы, зная, что она не услышит. – За то, что позволила наконец остаться рядом. И в этот момент понимаю: я не боюсь заснуть снова. Я закрываю глаза ещё на пару минут. Утро подождёт. Хочу запомнить её именно такой – в моей постели, в моём утре, в моей жизни. Я всегда чувствую, когда тишина становится слишком плотной. Она не о спокойствии – она о том, что что-то приближается. Как воздух перед грозой: прозрачный, но в нём пульсирует напряжение, от которого волосы встают дыбом. Сегодня именно такой день. Встаю тихо, чтобы не нарушить эту тишину. На кухне – свет, запах свежего кофе. Анна Петровна сегодня почему-то не пришла, как будто понимала, что это утро должно быть только нашим. Возвращаюсь в комнату с подносом. Марта прищуривается из-под одеяла – сонная, тёплая, чуть хриплым голосом: – Вот с этого и нужно было начинать ко мне подкатывать? – Если ты забыла, я приехал с кофе! Я впервые увидел на ее лице румянец. Но тон она не изменила: – А так будет всегда? – Договоримся, – ставлю кружку, укрываю Марту пледом. – Как спала? – Лучше, чем обычно. – Она смотрит прямо в меня. Я знаю, почему. И слово «спасибо» у меня внутри становится чем-то большим. Хочется остаться в этом ещё надолго. В голове прокручивается ее «всегда». Но тишина в кармане вдруг вздрагивает: короткая вибрация, как укус. Я застываю. Спутниковый канал ожил. Временное окно, заранее обговорённый слот. Глеб. – Одну минуту, – говорю, уже вставая. Она кивает, не спрашивает. Спускаюсь и выхожу на крыльцо. Воздух холодный, как будто шершавый. Включаю трубку: экран без логотипов, только обратный отсчёт сессии – 02:00… 01:59… – Слушаю. Глеб говорит быстро и чётко: – Есть контакт. Заказчик найден. Но скорее всего он высшее звено, после него нити ведут до самого Громова, но у него сейчас свои проблемы с нашими. Короче, этот снимает квартиру на сутки, пакует вещи. Похоже, запахло жареным – уйдёт сегодня. У тебя окно до часа-полутора, не больше. На экране всплывает информация: адрес, координаты, вход с двора, схема подъезда, пометки: «камер нет, дом советский», «код домофона меняют редко», «лифт дохлый». Ещё строка: серебристый «Skoda», фальшивые номера, время появления у подъезда вчера. Фотка – профиль, впалые щёки, тонкая нитка шрама у уха. – Охрана? – Похоже, один. Но во дворе шныряют двое пацанов из обслуги – не бойцы, глаза бегают. Рекомендую не ехать одному. Могу дёрнуть Боцмана, он рядом. – Не надо, – отрезаю мгновенно. Я чувствую, как с щелчком собирается внутри механизм, давно обкатанный: углы комнаты становятся цифрами, расстояния – временем, люди – траекториями. Голос уходит глубже, ровнее. – Этот мой. – Тогда быстро и тихо. Без геройства. Скинул ещё запасной адрес – условный «сбор» на случай форс-мажора. И… – он чуть смягчает голос – …не оставляй её одну. Я серьёзно. Слишком много ошибок совершают, суетятся, могут «сплясать» напоследок, раз нечего терять. – Знаю, отправь тогда Боцмана сюда, – говорю и понимаю, что в душе разрываюсь между тем, чтобы не оставлять ее одну и наконец разобраться с этой мразью. Таймер мигает: 00:37. – Связь закрою, у нее будет только канал со мной. – Давай, принял. И, Алексей Сергеич… – я знаю, что он скажет дальше, наше редкое «не исчезай», фраза-амулет. – Вернись. Сеанс гаснет. Я стою пару секунд, слушаю, как дышит утренний лес, и позволяю решимости заполнить меня до краёв. Не злость, не месть. Порядок. В голове быстро раскладывается план. Всё прокручивается за полминуты, как знакомая кобра: вытянулась, взяла высоту, ждёт команды. Я успею. Возвращаюсь в комнату. Марта уже сидит, обняв кружку. Смотрит на меня – и сразу видит, что во мне сменился режим. Это её талант: считывать без слов. – Что-то выяснили, но мне ты не скажешь? – говорит без упрёка, но с вызовом. Я присаживаюсь на край кровати, беру её ладонь. Она тёплая, маленькая, и именно в этот момент я понимаю, что готов стать очень плохим человеком ради того, чтобы ей никогда больше не бросали под дверь дохлых птиц. – Глеб вышел на того, кто слал угрозы, – говорю прямо. – Нужно закрыть вопрос. Она хмурится: – Это отец? – я вижу, как она морщится, упоминая Громова. – Непосредственный заказчик, кто нанял его, непонятно, нити путаются, – не знаю, почему я не говорю ей всё, возможно, мне хочется оставить ей надежду, что родной отец не заказывал собственную дочь. Но когда-нибудь мне придется рассказать, что и ее похищение было подстроено этим ублюдком, а не его конкурентами. – Ты собираешься уехать? – в голосе тревога, которую не спрячешь. – Пока не закончим то, что начали. – А я? Её голос едва слышен. Я пододвигаюсь ближе, смотрю на неё. Она чуть поднимает голову, словно ждет, что я скажу. – Ты останешься в безопасности. Она качает головой, почти шепотом: – Не решай за меня. Внутри всё сжимается. Раньше я мог приказать, требовать, защищать, не спрашивая. Теперь всё иначе. Она не просто человек, которого надо охранять. Она – то, что больше меня, то, что не отпустишь. Я беру её лицо в руки, чувствую биение пульса у висков. – С тобой ничего не должно случиться… – голос срывается, и я не могу продолжить. – Я просто не знаю, если снова… Она молчит, и в её взгляде больше слов, чем могло бы выразить целое предложение. – Не хочу, чтобы ты решал то, что заварила я, – наконец тихо произносит она. – И не хочу, чтобы ты был один. В груди сжимается – не от слабости, а от того, что впервые за долгое время кто-то заглянул мне в душу и остался. Я медленно отпускаю её лицо, немного отодвигаюсь, чтобы не нарушить тонкий мост, что возник между нами. – Тогда останься здесь, чтобы я больше не остался один. Она не отвечает, но её глаза говорят мне больше всяких слов. – Мы выберемся, – бросаю, вставая с кровати, и отхожу к двери. Я проверяю кобуру, куртку, ключи. На пороге оборачиваюсь: она сидит с прямой спиной, как солдат, и всё равно – моя самая хрупкая точка опоры. – Я рядом, – повторяю её ночные слова. Выхожу из дома. Каждый шаг – как выстрел глухо в снег. Дверь за спиной закрывается мягко. Режим бойца поднимается на весь рост: цель, время, «окно». За Марту – лично. И если на том конце будет кто угодно – неважно. Важно, что обратно я принесу ей тишину, в которой можно спать без ветра и пыли. В пути, когда снова появляется связь, я просматриваю сводки новостей и недоступную информацию. Всё оказалось куда глубже, чем мы думали. Материалы Марты, которые поставили под удар её и Ану, стали спусковым крючком – благодаря им дела вырвались на свет. Мы вытащили наружу всю эту гниль: купленных прокуроров, продажных судей, тех, кто годами прикрывал грязные игры Холаевых, Громовых и не только их. Повылезало столько имён, что голова шла кругом. Люди, которых считали неприкасаемыми. Военная часть не обнародована, но оно и понятно, там решат всё внутри и по-своему. Стараюсь не думать о том, что посмотрел бы в глаза тому, кто бросил нас в Идлибе. Но сейчас у меня другой приоритет – сохранить тех, кого еще могу. То, что начиналось как банальная информационная война между двумя компаниями, как очередная пиар-кампания, превратилось в тихий переворот. Мир, где власть всегда шла рука об руку с тенью, дал трещину. Теперь мы почти у цели. Ещё немного – и эта паутина ляжет в пыль. Скоро их закроют всех. Если не всех, то многих. Осиное гнездо разворошили знатно. Но с теми, кто продолжает угрожать Марте, вопрос я буду решать иначе. Их нужно обезвредить, чтобы она могла вернуться к жизни. И я сделаю это сегодня. Лично. По своим правилам. Закон слишком медлителен. А я… я ведь тоже закон. Только в отставке. Сегодня всё закончится. Сегодня будет мой последний бой. Сегодня она будет свободна. И, чёрт возьми, я хочу верить, что когда она станет свободной – не уйдёт от меня. Что я не антоним слова «свобода». Подъезжаю без фар, в полумраке двор похож на забытую декорацию – ржавые качели, облупленные стены, ни души. Машину оставляю в тени, двигатель глушу заранее. Тишина – лучший союзник. Выхожу, проверяю снаряжение на автомате. Движения привычные, отточенные – мышцы помнят, что делать, мозг свободен для расчёта. Здесь всё просто: устранить помехи, войти, закончить дело. У подъезда двое. Сигареты в руках, глаза ленивые, но в них читается «мы тут не просто так». Прямо не смотрят, но чувствуют, что я не прохожий. Подхожу ближе. Первый открывает рот, чтобы спросить, кто я, но получает резкий удар локтем под ухо. Он гаснет мгновенно, оседая к стене. Второй тянется к карману – ошибается. Я прихватываю его кисть, выворачиваю, и пока он пытается вдохнуть от боли, наношу короткий удар кулаком в печень. Он сгибается пополам, и я мягко, почти заботливо, опускаю его на землю, сдавливая сонную. Оба будут дышать, но долго спать. Лестница пустая, но я иду, как на зачистке: ухо ловит каждую вибрацию, глаза скользят по дверям, считая шаги. На третьем этаже слышу – кто-то шуршит пакетами, роняет что-то металлическое. Суета. Значит, он уже понял, что время вышло. Дверь не выбиваю. Щёлк отмычки – и я внутри. Запах дешёвого алкоголя, старого ковра и страха. Он стоит ко мне спиной, пихает в спортивную сумку пачки купюр, куртку, какие-то документы. – Опоздал, – говорю тихо, и этот голос разрезает его панику. Он оборачивается. Глаза – как у зверя, загнанного в угол. Пытается что-то сказать, но я уже двигаюсь. Удар коленом в живот гасит дыхание, он падает. Я хватаю его за воротник, прижимаю к стене. Руки у него дрожат, ноги тоже. Внутри у меня тишина. Ни злости, ни жалости. Это работа. Работа, которую я умею делать лучше всех. – Никто. – Я говорю медленно, чтобы он услышал каждое слово. – Никто не смеет угрожать ей. Его глаза расширяются, он пытается вдохнуть. Я чуть ослабляю хватку – ровно настолько, чтобы он смог это сделать. Потом коротко бью его головой о стену. Один раз. Второй. Он судорожно шевелит губами. Слова о пощаде, о том, что это «просто работа». Я наклоняюсь ближе, так, чтобы он видел в моих глазах пустоту. Сжимаю горло сильнее. Его взгляд стекленеет. Оставляю его на полу, в тишине, из которой он уже не выйдет. Выходя, переступаю через его ноги и не оборачиваюсь. Все угрозы здесь уже сняты. Домой. Хотя я и знаю, что Боцман обеспецит безопасность, но внутри что-то сдавливает и не дает успокоиться. Я должен быть там, рядом. Я обещал. Сажусь в машину и завожу мотор, теперь уже неважно, кто меня услышит. Разгоняюсь, в надежде, что этот порыв не обернется для меня худшим кошмаром.