Глава 23. В которой Корсар решает взять свое…

Я не боюсь физической боли. Буквально. У меня высокий порог или низкий — все время забываю как правильно. Я терпелив.

Поэтому по молодости дрался как лев. И сцепиться со мной в схватке могли не многие. Просто очковали. Потому что мог рвать до мяса, до кости.

Душевная боль? Считал, что давно ее не испытывал.

Нет, было дело, конечно. Когда отца потерял. Потом, когда мама за ним ушла. Рано все это как-то произошло, нелепо. Воспитывал меня дед — отец матери. Мировой. К счастью — до сих пор живой и здоровый. Любитель путешествий.

Я купил ему яхту и где он, узнаю от капитана. Правда, дед считает, что это он капитан, ну, не важно. Значит от старпома.

Боль, которую причиняют женщины?

Ту, которую причинила Василиса тогда, забыть не мог. Ударила в самое чувствительное место. По живому порезала. Еще и солью сверху посыпала.

И пеплом.

Когда я думал, что любовь умерла.

Любовь!

Очнись, Корсар! Любовь это фейк! Нет никакой любви!

Запомни, как «Отче наш»!

Вот сейчас прямо, когда смотришь на женщину, к ногам которой хотел мир положить, и видишь, что она…

Она стоит, блядь, с твоим заклятым врагом! А в руках, мать твою, какие-то документы!

И этот урод высокоморальный, вырастивший сына-гандона, способного женщину, которая ему ребенка родила по лицу ударить так, что «синячина» во всю щеку, держит край папки с этими документами.

Вот тебе и Василиса прекрасная.

Вот тебе и «доверяю», Корсар!

Доверяй, блядь, но проверяй!

Права была Тамара, свет, Васильевна!

Следить надо было за малявкой!

Следил, да не уследил!

Нет, сука, не позволю вам, зараза, еще раз меня отыметь!

Не удалась ваша схемка!

Извиняйте!

Делаю шаг в их сторону и вижу, как моя — то есть, уже видимо опять не моя, да и в принципе моей бывшая только в моем мозгу воспаленном — девочка голову поворачивает.

Видит меня и… радуется?

— Александр Николаевич! А я как раз вас жду! Даже вот, вышла! Тут бумаги надо подписать, срочно!

Спешит ко мне, чуть не растягиваясь на подернутом изморосью асфальте.

— Василиса Викторовна, не стоило себя так утруждать! Добрый день Илья Арнольдович!

— Аскольдович, Корсаков, сколько можно путать.

— Ну, извините, память девичья. И что вы у нас забыли?

— Да вот, пришел проведать жену моего сына, любимую невестку.

— Да ладно? Любимую? Ту самую, которой твой сын по морде засветил? Или ту, у которой ребенка планировал отобрать? Ту, которую вы наследства собирались лишить, да?

— Какого наследства, Корсар? Ты бредишь? Знаешь же, что ее отец обанкротился? Я его на себе тащил, прикрывал позор.

— Что вы говорите? Папа не был банкротом! Да, он разорился, но…

— Закрой рот! Много ты знаешь!

Меня накрывает.

Делаю два шага, становлюсь вплотную к Лошкевичу-старшему, смотрю в глаза.

— Не сметь так с ней разговаривать, ясно? И только попробуйте еще подойти к ней ближе, чем на сто метров. Размажу! И тебя и соплежуя твоего!

— Ты, Корсар, «рамсы» попутал!

— А ты учишься по «фене» «ботать»? Правильное дело! Это тебе пригодиться в местах, не столь отдаленных. Вернее, как раз столь. Я уж позабочусь, сядете, далеко и надолго!

— Смотри, Корсар! Как бы самому не загреметь!

Лошкевич внезапно фыркает, как старая баба, на которую он, собственно, и похож. Обрюзгший, с обвисшими брылями. Еще не так давно был в форме, даже по клубам бегал, малолеток снимал, козел старый…

Хочется плюнуть вслед. Или… через левое плечо, блин!

А за плечом стоит моя нежная лань, глаза огромные, нос покраснел, то ли от холода, то ли реветь собралась.

Дышит тяжело, грудь под пуховичком вздымается.

Шубу не захотела покупать, и старую попросила убрать или продать.

— Ты зачем выскочила?

— Курьер позвонил, сказал, что внизу ждет бумаги для «Строй Эр Консалта»!

Протягивает мне папку. Смотрю как баран на новые ворота.

Блядь.

Для «Строй Консалта» значит? Не плохо Лошкевичи подготовились.

Твари поганые.

— Василиса, у тебя температуры нет?

— Нет, а что?

— Какой курьер? Эти бумаги забирает лично секретарь наших партнеров! И бумаги эти Тамара сама относит вниз, на стойку!

Смотрю как она краснеет, потом бледнеет. Становится как мел.

— Саша, я… я не то… Ты… Вы думаете, я опять, да? Вы считаете, что я могла…

Обнимает себя руками, ежась, как будто замерзла. Молчит.

Потом поворачивается и молча идет к офисному зданию.

А я иду за ней. Как привязанный, мля… на поводке.

Только… с поводка этого хрен сорвешься. Не убежишь никуда.

Заходим в лифт. Отворачивается. Стоит, уткнувшись носом в панель, практически.

— Василиса? — молчит. — Вась?

Тишина. Потом судорожный то ли вздох, то ли всхлип.

Лифт останавливается, я пытаюсь схватить ее за руку, в последний момент понимая, что не должен этого делать. Не здесь, не у приемной, где это могут заметить сотрудники, сидящие за прозрачным стеклом в офисе open space.

Заходим в приемную, вижу как она бросается к своему столу, что-то лихорадочно собирает, бросает в сумку…

Это что за новости?

— Василиса!.. Викторовна…Зайдите в мой кабинет!

— Извините, я не могу. Я… мне срочно нужно идти.

— Что? Я вас не отпускал.

— Я сама себя отпустила.

Вижу, как она дергается, чтобы пойти в сторону лифта.

Ну уж нет! Хренушки!

И плевать, что кто-то увидит!

Хватаю ее за плечо, обнимаю за талию и тащу к кабинету.

— Не надо, пожалуйста! Пустите! Пожалуйста!

Рывком открываю дверь, заталкиваю ее внутрь, закрываю, поворачиваю ключ в замке.

Трусливый зайчишка смотрит испуганно отскакивает к столу — очень удобно и вовремя!

Шагаю к ней, хватаю за талию, усаживая на стол, задирая юбку так, чтобы можно было ей ноги шире раздвинуть.

Ахает, краснеет, глядя вниз, на раскрытые колени, между которыми тут же встаю я.

Встаю, упираясь пахом прямо между ее бедер. Каждым гребанным сантиметром!

Смотрю в ее глаза, на ресницах слезинки, крохотные, как бисеринки. Хочется слизать.

— Что вы делаете?

— Мы опять на «вы»?

— Мы ведь на работе? Мы договаривались.

— Ты считаешь, что, если сидишь на моем столе с раздвинутыми ногами, ты все еще работаешь?

— Я… не знаю.

— Я зато знаю. Считай, что ты сейчас отдыхаешь!

Говорю, и запускаю руку ей под юбку.

Хватит! Находился вокруг да около!

Чуть не доигрался! Чуть не позволил опять меня облапошить!

Нет уж! Возьму то, что давно мне принадлежать должно, а потом будем разбираться!

И резко спускаю вниз ее трусики…