Глава 55. В которой мы слышим выстрелы…
Выхожу в коридор, притормаживаю, потому что слышу сдавленный стон, и наполненный злостью шепот.
— Блядь… сука… переиграть меня решил. Ну все, Корсар! Конец тебе.
— Антон, не надо, пожалуйста!
— Что? Отвали от меня, дура!
Она вскрикивает.
Твою мать, он что, ее ударил? Толкнул?
Урод моральный. Что могу сказать? Сама виновата? Ну да.
Кто просил лезть, кто просил его слушать?
— Антон, прошу тебя, не делай ничего! Я поговорю с ним, обещаю! Он… он отдаст тебе деньги!
— Отдаст? Я что, блядь, милостыню прошу у него что ли? Ты что, не вдупляешь, дура, он тебя обворовал! Ободрал как липку! Трахал тебя, а сам ржал — поимел тебя во всех смыслах! А теперь ты еще и не нужна ему, на помойку выкинул! Что смотришь? Отец твой на старости лет умишком тронулся! Нашел кому бабло доверить!
— Не смей говорить так об отце!
— А то что? Что ты мне сделаешь, а? Овца? Ты что? — слышу какой-то шум… капец, вмешаться что ли? — Ты охренела?
Звон разбитого стекла заполняет пространство.
Кабздец!
Бегу обратно.
Вспоминая стеклянную витрину с какими-то фотографиями и кубками — выставка достижений судейских, не иначе.
Представляю Василису, лежащей в луже крови.
Нет, как бы я не хотел ее наказать, но не так!
Не рассчитал.
Но ворвавшись в холл понимаю, что недооценил возможности темной стороны.
В витрине валяется Лошкевич, к счастью, лужи крови вроде бы нет. Почему к счастью? Потому что отмазывать убийцу в мои планы как-то не входит.
Василиса стоит в центре, сверкает глазами, букет изрядно потрепан — видать приложила гандона своего. Гандон тоже потрепан — и стеклами-таки слегка покоцан.
— Охренела, сучка?
— Рот закрыл! Не смей с ней так разгова… — я не успеваю договорить, потому что…
Потому что тоже получаю букетом.
— Ненавижу! Обоих ненавижу! Сволочи! Я на вас на двоих в суд подам! Ты, — пальчик указывает на лежащего Лошка, — алименты будешь платить, и за долю в квартире все выплатишь! И вернешь деньги отца, которые я тебе давала! А ты, — ха, это уже мне «прилетело», — вернешь папино наследство. Все активы. С дивидендами! Где тут заседания проходят? Я на развод опаздываю!
Последняя реплика относится к прибежавшим на шум — поздновато что-то! — сотрудникам суда.
Это было красиво!
— Василиса! — шагаю в ее сторону, и получаю взгляд, полный ярости.
Она не говорит. Шипит.
— Ненавижу! Понял? И не прощу!
Интересно! Она меня еще и не простит!
Хватаю за локоть.
— Неужели? Ты же ему документы опять слила? Ты меня разорила?
— Неужели? — еще и дразнится! — а ты их смотрел? Возьми и посмотри! И вообще… Разорил! Тебе денег мало? Тебе мой отец кучу бабла оставил, а ты…
— Твой отец оставил бабло тебе! А не мне! А ты…
— Что я? Что? Ну? Говори? Предательница, да? Прекрасно! Ну и пожалуйста! Ну и пусть!
— Ладно, остынь. Я понимаю, он тебе угрожал, ты испугалась. Но… ты должна была верить мне! Я бы все проблемы разрулил!
— Он… он сказал, что убьет тебя! Он заказал тебя какому-то киллеру! Что бы ты разрулил мертвый? — она буквально выплевывает в меня эти слова. И закусывает губу.
Ого! То есть… Лошкевич ее запугал не тем, что ребенка отнимет? И не тем, что с дочкой что-то сотворит? Она это… из-за меня?
Твою ж мать! Охренеть!
Пока я торможу Вася вырывает руку и бежит к выходу. Передумала что ли разводиться? Судья в другой стороне!
Провожаю ее взглядом — моргаю, когда за ней хлопает дверь. Поворачиваюсь к Лошкевичу.
— Вот это темперамент! Теперь ты понимаешь, какой ты гандон? Такую девочку упустил?
— А ты погоди радоваться! Тебя она, по ходу, тоже кинула!
— Да? Это мы еще посмотрим!
Так я и позволил ей себя кидать!
Срываюсь, и несусь следом.
На улице врубаюсь в толпу папарацци, ору, готовый снести всех. Они расступаются. Вижу впереди стройную фигурку. Попой вилять так и не научилась! Бэмби…
— Василиса! Стоять! Стой, кому говорят!
Спешу за ней, несусь.
Люблю невозможно! На руках носить буду ведь! Всю жизнь!
Вижу, что оборачивается, смотрит на меня, а потом…
Потом, все как в замедленной съемке. Словно сквозь вату я слышу звуки выстрелов.
Глаза моей малышки расширяются — она в диком ужасе бросается ко мне и кричит мое имя…
— Саша!