Глава 24

Майя

Сколько можно стучаться в запертые двери? Я считала, что пока есть силы, нужно действовать. Брать штурмом любые препятствия. Бороться с собственными страхами. Сбивая костяшки, лупить по замерзшему стеклу и верить.

Пока силы были, я боролась. Голодные, сонные, мы проторчали с Варей до двух ночи под окнами больницы. Снова попытались прорваться через КПП поселка. Устали и замерзли. Но все оказалось напрасно.

Макс как невидимка ускользал от нас каждый раз, а при единственной встрече даже не открыл глаз. Это был какой-то кошмар наяву. Он находился рядом. Сидел, прислонившись головой к стеклу, и не слышал, не видел, не чувствовал меня.

Это был словно какой-то другой Макс. Не тот, что несколько раз спасал меня, умудряясь явиться без зова быстрее других.

Ничего не клеилось. В четыре ночи, опустошенные, мы вернулись в мою квартиру, упали на диван и отключились как две электронные игрушки с нулевым зарядом.

Наставшее спустя каких-то четыре часа утро застигло нас на том же диване в полусидящих позах. С непривычки спина и шея отваливались, а голова гудела как колокол. Наверное, все же стоило пересилить свое отвращение к кровати и не мучить диваном ни себя, ни Варю, но сейчас думать об этом было поздно.

— Какой план на день? — продрав глаза, поинтересовалась Варя.

— Тебе уже не терпится?

— Ага, — простонала она. — С чего начнем?

Еще вчера я ответила бы, что с КПП, ледовой арены и, если снова не повезет, то вечером с аэропорта. Раз уж Макс сбежал из больницы, то следующий матч в Казани он не пропустит ни за что. Однако вместо всех этих попыток и новых поисков сегодня внезапно захотелось другого.

Шок и бешенные дозы адреналина вчера не позволили просочиться ни одной эмоции. Как участник дурацкого квеста, я двигалась, задавала вопросы и даже ни на миг не позволяла страху проникнуть в свои мысли.

Я не представляла, что думает обо мне Макс, и не вспоминала тексты сообщений в телефоне Саши. Я выкладывалась физически, чтобы вернуть любимого мужчину. А сегодня осознание всей катастрофы обрушилось на голову водопадом, и захотелось забиться в угол, чтобы реветь, реветь и реветь.

— Не поедем сегодня никуда, — отлепив чугунную голову от боковины дивана, я изо всех сил зажмурилась.

— Уверена? — рядом тоскливо скрипнули пружины, и к моему плечу прижалось плечо подруги.

— Охрана на КПП в третий раз точно вызовет полицию, а оправдываться на арене перед его командой и друзьями… — на миг я представила, как в слезах клянусь, что не изменяла, а на меня с осуждением из коридора смотрят Борис и капитан, — …глупая это была идея.

— Тогда что?

Я пожала плечами.

— Может, закупим пару кило конфет и включим «Послание в бутылке»? — у Вари были планы на все случаи жизни.

— Боюсь, тогда этой квартире второй раз грозит потоп, — усмехнулась сквозь резь в глазах. — А спасать теперь некому.

— Еще варианты?

— Не нужно ничего, — я встала. Никакие ухищрения не помогали. Маховик эмоций раскрутился на полную, и слезы рвались наружу, мешая думать. — Спасибо тебе за все. Вечером Макс улетит на неделю, и ничего с этим поделать мы не сможем.

Моя предприимчивая подруга беспомощно уставилась на меня.

— Езжай домой, Варь. Мне нужно побыть одной. Хотя бы день.

Будто попросила отрубить себе пару пальцев, Варя уперла руки в бока и воинственно сдула с лица платиновую прядь.

— Правда, езжай. Я ничего плохого с собой не сделаю. Пореву в подушку, а когда немного отпустит, попытаюсь понять, как вчерашнее вообще могло произойти.

— Оставаться одной для этого необязательно. Я могу менять подушки… ну, если одной будет мало. А еще могу делать чай, чтобы потом было чем плакать.

Такие же красные как, вероятно, и у меня глаза посмотрели с такой надеждой, что на миг захотелось сдаться.

— Не нужно. Ты вчера и так много сделала. Теперь я сама. Так нужно.

Как и ожидалось от настоящей боевой подруги, на эту просьбу у Вари нашлась целая дюжина возражений. Некоторые так и манили ответить "да". Но я сдержалась. Выпила с ней кофе, еще раз подтвердила, что точно хочу побыть одной. Поклялась не делать ничего с собой опасного. И только после этого смогла спокойно проститься.

Отпускать Варю было тяжело, как я ни держалась. День назад от меня точно так же ушел другой любимый человек. Но душа уже рвалась на части, переполненная отчаянием и злостью. Пока они не перелились через край, как в унитазе, нужно было срочно спустить воду.

При Варе я бы не смогла. Правильные девочки не плачут до распухших глаз и не размазывают сопли по лицу будто маску. Правильные девочки принимают решения и идут к своим целям. А я пока не могла. Пока выгорела.

Мой расчет на то, что за день удастся выплакаться и обдумать, как жить дальше, провалился с треском. После ухода Вари слезы таки хлынули. Их был настоящий поток. Половина рулона туалетной бумаги ушло за полчаса, и казалось, что я только "размялась".

На второй и третий день легче не стало. Радуясь, что для получения диплома осталось написать дипломную, я отпросилась в клубе и засела в четырех стенах.

Одиночество и время лечили плохо. Каждая вещь в доме напоминала о Максе. Диван в гостиной, на котором он засыпал, пока я на кухне строила из себя Гордона Рамзи. Заваленный маленькими подушками подоконник в зале, где этот маньяк учил меня целоваться, а потом матерился, что не прихватил презервативы. Дубовый кухонный стол, на котором я чуть не стесала себе спину, пока Макс ласкал меня ртом. Даже пушистый коврик в ванной! Именно на нем, стоя на коленях пару недель назад, я впервые попробовала на вкус любимого мужчину.

Как ревнивый мартовский кот Макс пометил воспоминаниями каждый уголок. Без него квартира превратилась в пустой мемориал моей счастливой жизни. В ней можно было только плакать или, надеясь высмотреть знакомое лицо, сидеть по вечерам перед телевизором. И ждать.

Наверное это был клинический случай, но я верила, что Макс вернется. Это была вера отчаявшегося. Того, кто приложил все силы, чтобы исправить ошибку, ничего не получил взамен и сел на попу.

После первых двух дней слез я даже перестала прокручивать в мыслях сообщение, которое отправила бы ему. Писать, что все ложь, было глупо. Просить о встрече — наивно. Признаваться в любви… Он знал о ней, признание звучало и не раз, хоть и безответно.

Один раз Макс уже исчезал из моей жизни, но потом вернулся. Возможно я была последней дурой, но наивная надежда, что это повторится, так крепко засела на душе, что ее было ничем не вытравить.

Спустя пять дней домашнего заточения эта надежда и стала маяком для всех последующих действий.

* * *

Решиться бросить все оказалось просто. За полгода я так и не обжилась большим количеством вещей, так что в Варин маленький Опель без проблем поместился весь мой скарб.

— Ты уверена, что не жалеешь? — мы обе глядели из окна, как в мою квартиру вносят вещи новые жильцы.

Арендаторы нашлись спустя пару часов после того, как я вывесила в интернете объявление о сдаче квартиры. Молодая пара с двумя детьми светилась от счастья, когда я устроила им просмотр, и в тот же вечер передала аванс.

— Теперь не жалею, — я не лгала. После того, как отдала ключ, с сердца словно камень упал. — Поживу пока завершу дипломную у родителей. В детском кафе возле дома для меня уже и работа нашлась. Буду разносить малышам мороженное и какао. После ночного клуба должна справиться.

— Н-да, карьерный рост, однако.

— Точно, и никаких чаевых в декольте.

Мы с грустными улыбками посмотрели друг на друга.

— А Саша? — Варя вдруг спохватилась. — Ты так просто спустишь ему все с рук?

Тут пришел мой черед тяжело вздыхать.

— К сожалению, придется надеяться на возмездие свыше.

— А полиция? Ты ж вроде вчера собиралась туда с заключением из клиники.

Хоть я всего лишь обмолвилась о таких планах в одном из разговоров, подруга ничего не пропустила мимо ушей.

— Я была там вчера, — от воспоминаний по телу пробежал холодок. Пожалуй, в моем прощальном плане этот пункт был самым сложным и, как оказалось, пустым.

— И что?

— Заявление они приняли, но ничего серьезного Саше не грозит. Если найдет адвоката, то и вообще выйдет сухим из воды.

Варя нервно заерзала.

— Блин! Как это возможно? Они там что, совсем работать не хотят?

— Не в них дело. Все проще. Саша ничего не украл и насилия надо мной не совершал. Он всего-то разлучил нас с Максом. А за душевные травмы у нас не судят.

— Но клофелин! Лаборатория же доказала, что у тебя в крови была эта дрянь, — из нас двоих Варя, казалось, переживала сильнее.

— Саша забрал бутылку и помыл бокалы. Доказать, что он отравитель, почти невозможно. Помогло бы чистосердечное признание, но кто ж его заставит?

Губы Вари сжались в нитку. Видимо, даже ее богатый словарно-матерный запас не мог передать все эмоции, которые вызвал мой рассказ.

— Твой Громов бы смог, — в конце концов, заводя двигатель, выдала она.

— Он, да, — чтобы снова не разреветься, я отвернулась к окну.

Как раз сегодня Макс должен был вернуться в Питер. В этот раз не на пару дней, а аж на две недели. Еще недавно мы планировали на них отморозить носы, катаясь на лыжах, и упиться глинтвейном до первых признаков цирроза печени. Эти планы были такими реальными и близкими… тогда, что, казалось, ничто не сможет им помешать.

— Думаешь, все так закончится? — остановившись у светофора, подруга сжала мою ладонь.

— Я больше не хочу думать. Не хочу вспоминать и надеяться. Если он так просто отказался от нас, возможно, никаких "нас" и не было, а я все эти месяцы жила лишь иллюзией.

— О-го-го, подруга, полегче! Я таких влюбленных кроликов как вы еще не встречала, — Варя как обычно верила в меня больше, чем я сама.

— Тогда, возможно, для одного из кроликов пришла пора свесить лапки и ждать.

Быстрый пытливый взгляд ожег мне щеку.

— И ты ждешь?

Правильным ответом было "нет". "Да" сказала бы какая-нибудь дура из сопливой любовной драмы. Но за пять дней слез и мытарств моя вера только усилилась. Количество счастливых часов вместе, температура наших поцелуев и теснота объятий были сильнее всех страхов.

Жизнь ничему меня не научила. Все падения прошли даром. Мой разум видел одно, но сердце чувствовало другое, и это чувство было важнее.

— Жду.

* * *

Максим

Дни после сотрясения пронеслись как японский экспресс. Утром я глотал обезболивающее. Днем все куда-то спешил, то на тренировку, то на самолет. Вечером падал в кровать и засыпал сном мертвых.

Примерно такой же график много лет был у меня в Канаде. Там я не жаловался. Это была сбывшаяся мечта любого юниора, и оставалось лишь закатывать шайбы. Здесь снова вернуться к прежнему режиму оказалось как сесть на сухой паек после нескольких месяцев непрекращающейся масленицы.

Душа и тело не хотели, но их никто не спрашивал. Двойными нагрузками я день за днем вытравливал из себя мысли о прошлом. Конев с Клюевым смотрели на меня в тренажерном зале как на психа. Клубный медик, не закрывая рта, ворчал об опасности и последствиях. Но я продолжал: бегал до седьмого пота, брался за веса, к которым раньше и не подходил, выкладывался на льду на двести процентов.

Убиваться в зале и на арене было легче, чем оставаться с собой один на один и думать. Гантели не задавали вопросов, шайба забирала все внимание на себя. Идеальные спутники для того, кто свою компанию потерял.

О Майе я не вспоминал. Она мне не снилась, ее имя не вылетало изо рта, когда какая-нибудь бойкая фанатка просила автограф и совала в карман записку со своим телефоном. Мозг словно блокировал любое упоминание о ней. Вероятно, тогда на площадке я приложился о бортик нужной стороной головы.

Образ жизни из "нормального человеческого" превратился в "терпимый". Без трагизма, желания нажраться вдупель и прочего драматического бреда. Игра от матча к матчу удавалась все лучше. Мешало нормально существовать лишь одно. Все что я понял о себе спустя неделю: за один день можно изменить жизнь, но нельзя — привычки.

Самой сложной и неистребимой оказалась привычка петлять по дороге домой. Петлял я в сторону странного кирпичного дома недалеко от поселка.

В первый раз это случилось на следующий день после больницы. Я даже не успел ни о чем подумать, как, упахавшись на тренировке, свернул в сторону Майи.

Второй раз я оказался там после недели выездных матчей. В кой-то веки решившись поехать в аэропорт на своей машине, а не на такси, я среди ночи затормозил у знакомого подъезда. Позади был самолет и три победы в трех играх. Впереди сон в гордом одиночестве на широкой, способной вместить троих кровати. А я, голодный и уставший, как идиот пялился в окна на четвертом этаже и сжимал руль так, будто хотел его раздавить.

Третий раз привычка забросила меня туда спустя еще пару дней.

В занавешенных тонким тюлем окнах горел свет. В одной из комнат, устроившись по-турецки на подоконнике, с книжкой в руках сидел ребенок. В другой, которая у нас была спальней, мелькали незнакомые силуэты мужчины и женщины. Они о чем-то разговаривали, активно махали руками, обнимались и отдалялись.

Совсем как мы, когда спорили о Майиной дурацкой работе и моих дополнительных тренировках. Воинственно настроенные, ни капельки не равнодушные и готовые горло сорвать лишь бы только уберечь другого от беды.

Нужно было что-то делать с моей неправильной привычкой. В квартире, которую за несколько последних месяцев я уже начал считать своей, теперь жили другие. Мне нечего было делать под ее окнами, не стоило травить душу надеждой когда-нибудь увидеть за прозрачной занавеской знакомую фигуру.

Обман вскрылся, я собственными глазами видел, что моя женщина никогда не была моей. Однако каждый раз руки исправно выкручивали руль в сторону от дома. Нога жала на газ, и лишь на месте, в пятый, шестой… десятый раз, я понимал, что привычку не победить.

Меня тянуло к Майе, вело как привязанного. В начале к маленькой девочке с тонкими косичками, которую хотелось оберегать. Потом к молодой женщине, от которой сносило мозг. Девять лет назад, теперь — связь не ослабевала.

Пчелка все же оставила у меня под грудиной свое ядовитое жало, приручила и теперь… Казалось, что все хорошо и жизнь продолжается, но внутри саднило, разъедало непривычной горечью и до чертиков хотелось забыть все, чтобы снова поддаться искушению.

Одну из последних игр перед плей-офф мы позорно слили. На календаре был двенадцатый день после сотрясения, за окном гостиницы шумел ночной Минск, а внутри номера на гостевом диване третий час плевал в потолок я.

Кровать была занята. На ней, скрутившись калачиком, спала Инга. По-хорошему, стоило снять для нее номер и не насиловать спину неудобным сиденьем, но к десяти вечера, когда моя бывшая решила пожаловать в гости, все отдельные номера оказались заняты.

Можно было подселить Ингу в экономичную "двушку" к какой-нибудь случайной туристке, но гребанное воспитание с совестью дружно высказались против.

А ведь вечер начинался спокойно, без сюрпризов. Ни о каком визите я даже не догадывался. Молча, поужинал с капитаном в ресторане гостиницы, битый час просидел перед телевизором, щелкая кнопками пульта, и уже собирался отправиться спать.

Звонок в дверь застал как раз, когда зад оторвался от дивана. Ждать в такой час мне было некого, но сердце екнуло. Как оказалось, напрасно.

— Привет, — одетая как обычно, словно на подиум, Инга улыбнулась с порога голливудской улыбкой. — Впустишь меня?

Первым порывом было сказать "нет" и захлопнуть дверь, но воспитание уже тогда подставило первую подножку.

— Привет, — посторонился. — По какому поводу визит?

Скидывая на ходу шубу, Инга вплыла в номер.

— Играли здесь с друзьями. Узнала, что у тебя матч. Решила заглянуть.

Для полноты картины в этой сказочной речи не хватало финала. "К старому другу" или чего-то подобного. Три месяца после прощальной встречи никто друг о друге не вспоминал, а тут — нате! Меньше всего верилось в случайности. Уж скорее в чей-то длинный язык.

— Ну, вот заглянула. Что дальше? — я обвел свои хоромы взглядом. Изображать гостеприимного хозяина не было ни сил, ни желания.

— Ты злишься?

Моей щеки коснулась теплая, пахнущая каким-то сложным и, наверняка, элитным парфюмом ладонь. Погладила как щенка по колючей щетине.

— Я устал, очень. И никого не ждал.

— Прости, я, наверное, не вовремя, — в противоположность словам Инга даже на шаг не отступила. Наоборот, сбросила шубу на пуф у журнального столика. Будто пометила территорию. — Видела финал матча. Ты сделал, что мог.

— И, тем не менее, это не помогло.

— Все еще считаешь себя ответственным за каждую игру? — обтянутая шелком высокая грудь коснулась моей груди. — Как тогда… Когда был капитаном?

— Тогда и сейчас были разные ситуации.

— Но ведь люди не меняются…

Перекрывая поток слов с красноречивыми намеками на прошлое, я обхватил рукой тонкую шею. Без грубости, без ласки. Большой палец лег на вену. Пульс не частил. Никакого волнения и бешеной радости от случайной встречи.

— Зачем ты здесь? — пришлось перефразировать свой первый вопрос. — Только не надо этой херни про «случайно».

— Но Макс. Я правда…

— Стоп! Ужин я уже ел. Дополнительная порция лапши не влезет.

Восковая маска беззаботности спала с женского лица. Теперь на меня смотрела не тюнингованная звезда Инстаграма, а растерянная женщина. Такая же красивая, но более реальная.

— Я соскучилась. Очень. В Питере с тобой не пересечься, потому пришлось лететь в Беларусь.

— А как же игра с друзьями? — можно было и не спрашивать. Слишком все очевидно.

— Солгала. Прости.

Стоило мне отпустить руку, Инга перехватила ее и как кошка потерлась щекой о ладонь. Покорная и податливая, бери — не хочу.

— Макс, мне сказали, что та девчонка больше не с тобой. Вот я и решилась. Не смогла больше ждать.

— Кто сказал? По новостям передали?

Передо мной стояла женщина, с которой у меня были отношения, с которой я спал почти полгода, а теперь больше всего на свете хотелось встряхнуть ее и выставить вон.

— Какая разница?

Узкая ладонь взялась за пуговицы платья и, расстегивая их одну за другой, начала распаковывать мой презент. Самому, наверное, понадобилось бы минут пять, но Инга справилась гораздо быстрее.

Как загипнотизированный я проследил за достойным иллюзиониста женским фокусом, обвел взглядом мягкие полушария в черном кружеве, плоский живот, маленький лоскуток ткани, прикрывающий развилку ног, узкую резинку черных чулок…

Другой я, прошлый, к этому моменту прикидывал бы на каких плоскостях и сколько раз за ночь возьмет стоявшую перед ним женщину. Ради такой красоты он бы проверил на прочность гостиничную кровать, а утром показывал бы фак на каждый едкий комментарий расселившимся по соседству товарищам.

Прошлый я не заморачивался чувствами. Он брал. Победы, женщин, деньги. Он не спешил домой и не думал, с какой улыбкой его встретят у порога. Он точно не был каблуком… А вот нынешний, похоже, стал.

— Не нужно… — словно забыв слова, я указал пальцем на кружева и выпуклости, — …всего этого. Не надо.

— Что? — пухлые губы дрогнули.

— Ничего не будет, Инга. Ты зря приехала.

— Но… Как? — грудь снова прижалась к моей груди, а бедра к бедрам. Сквозь ткань ощущалось тепло роскошного женского тела, и больше ничего.

В штанах никто не шевелился. Словно за полторы недели умудрился стать импотентом, я видел в глазах напротив готовность, знал, как может быть хорошо, и добровольно отказывался от удовольствия.

— Это из-за нее, да? — Инга отступила. — Ты ее… Любишь?

Я не ответил.

— Громов, ты влюбился?! — в голосе всегда спокойной Инги прорезались истеричные нотки.

— Да, — ответ дался настолько просто, будто всегда висел на подкорке, готовый сорваться.

— Господи, какая же я дура! Кретинка. Последняя.

Инга схватила с пола платье и принялась быстро его застегивать. Руки дрожали, пальцы не попадали в петли, и было заметно, что из глаз вот-вот польются слезы.

— Я даже представить не могла, что ты можешь… Вот так, — не застегнувшись до конца, она все же сорвалась. Красивое лицо исказила злая гримаса, а руки сжались в кулаки до побелевших костяшек. — Мы полгода встречались. Сколько я за тобой ни таскалась. Где и как ты меня ни трахал. А с ней… С этой… Девкой! У тебя, видите ли, любовь! С ней у тебя чувства! Это справедливо?

Даже не глядя на меня, Инга замахнулась, но я переловил ее руку. Как раз в паре сантиметров от своей щеки.

— Ты можешь успокоиться? — крутанув, прижал дрожащую от злости женщину спиной к своей груди.

— Не хочу я успокаиваться! — Инга дернулась. — Громов, это вообще как? На ней свет клином сошелся? Чем она лучше? Лицом, задницей? Или сосет как-то особенно? С душой.

— Ты не в себе, — пришлось встряхнуть Ингу.

— Я еще никогда не была так в себе, как сейчас!

— Остынь! Слышишь меня?

— Мне не нужно ничего! — Инга снова дернулась. Отчаянно, чуть ли не выкручивая руки из суставов. — Только понять — почему? Чем она тебя так зацепила?

Мое и до того не безграничное терпение трещало по швам. Вопросы, которые старался не задавать себе последние двенадцать дней, дружно выстроились в ряд, и стало плохо так, что хоть ляг и сдохни.

— Тебе действительно так важно это знать? — я резко выпустил Ингу из захвата.

— Да, — точно так же внезапно притихшая, она медленно повернулась ко мне лицом. — Пожалуйста.

Голова налилась свинцом. Казалось, тряхни — оторвется.

— Потому что с ней было хорошо. По-настоящему. С сексом, без секса — одинаково. Просто быть вместе уже удовольствие, — я устало сел на диван. — Такой ответ тебя устроит?

Инга бесшумно опустилась рядом. Не касаясь, не глядя на меня.

— А сейчас?

— Ерунда какая-то сейчас. Правда похожая на бред, — потер глаза. — Я так устал от нее, что, кажется, пора вытрясти кое из кого душу и убедиться во всем самостоятельно.

Поняла Инга, что я имел в виду или нет, определить было сложно. Она, как сидела, так и осталась сидеть. Зато мне кое-что стало понятно. Впервые за две недели. И вместе с этим «понято» на душе посветлело.