27. Без шансов

— Богдан, — прижалась к окну, будто прям сейчас схвачу и поволоку на кровать. — Я бы не хотела, чтобы кто-то знал, что я…

— Сейчас пойду всем раструблю, — недовольно перебиваю.

У меня индивидуальный номер. Не то, что не захотел вместе с командой, в этот раз хотел побыть один. Бывает иногда у меня. Парни привыкли. Вопросов нет.

— Так и будешь стоять? — хочется постебать Юлю, расслабить, но без толку. Зажата как пружина. Подрываюсь, медленно иду к ней, чтобы не спугнуть. Она и так трясется, как последний лист на дереве. — Ветровку хотя бы снимем? Ты чего боишься?

— Ничего я не боюсь, — дергается. Рваными движениями снимает, протягивает. Подхожу ближе, зажимая тонкую ткань между нами. Чтобы разрядить обстановку тяну улыбку. — Если бы в твоем номере трубу не прорвало, не пошла бы ко мне?

— Мне кажется, что это ты организовал, — мило бурчит.

— Когда бы? — осторожно за плечи обхватываю. — Я все время с тобой был. Так что я ни при чем.

— Нужно было в другой номер идти. Какой предложили.

— В эту дыру? Под потолком? — возмущаюсь. — Мой лучше.

— Как специально все, — сокрушается.

— Юль, — дурею от присутствия. Номер становится тесным реально. И то, что мы вдвоем уничтожает последние сдерживающие факторы. Но я кремень, а это же Авдеева. С ней безумие не прокатит, так что торможусь вопреки буйству тела. — Давай все в холодильник поставлю, а ты иди в душ там, куда нужно. Время позднее, да? — заглядываю в глаза.

Юлин взгляд падает на двуспальную кровать. Твою ж мать, ну люблю я чтобы просторно было и раздвинуть ее нельзя, что теперь. Тяну за подбородок, снова замыкая взгляд на себе.

— Ты помнишь, да? Не трону.

— Наврешь, — в бок втыкается палец. — Получишь.

Закатиться бы от грозного вида, только не выходит ничего. Будоражит мысль, что в одной постели спать будем. Натягиваю на лицо покер-фейс и невозмутимо киваю.

— Даже не парься, — пальцы сами по себе ползут по талии. Тонкая, узкая, такая кожа шелковистая и чуть-чуть дрожит. Сглатываю накопившуюся тягучую слюну. Медленно смаргиваю залет. — Иди в душ, трусиха.

От греха сматываю на балкон. Надо перекурить или просто подышать, не знаю, что надо. Подставляюсь под ветер, благо его на нашем этаже хоть отбавляй.

— Твою мать, — жмурюсь от мучительного стояка. Как спать-то, м? — Сдохнуть можно.

Ведь все же будет, да?

Лишь от одной мысли то в жар, то в холод бросает. Впервые в жизни чувствую не пиздец «типа я на опыте», ведь так и есть и еще на каком опыте. Я беспомощным себя ощущаю. Будто не Юля, а я девственности лишаюсь. Хотя какой лишаюсь, ведь сразу преграду в виде запрета поставила. Никаких «сексов»! Ага. Никаких.

Прочесываю короткий волос на макушке пятерней, вытягиваю перед собой пальцы. Пиздец. Они дрожат. Сам над собой ржу. Дебила кусок, чё. Сразу пафос растерял от одного Юлькиного взгляда. Трясет от нее конкретно. Не от того, что адски хочу, от другого. Влезает она в меня, не спрашивая, льет по нутряку свое зелье.

Трогательная. Наивная. Упрямая. Бесит меня и так тянет. Тянет жесть как. Как ни старался, не смог канаты перерубить. Стена с треском рухнула.

В номере гаснет свет. Ветер рвет футболку, а я глаз не могу оторвать, как Авдеева трамбуется в одеяло и выстраивает стену посреди кровати из думочек и покрывала. Мокрые волосы выбираются из капюшона халата. Обернулась им, как спальным мешком.

Толкаю дверь. Не успеваю зайти, Юля тарахтит.

— Спокойной ночи.

Ошалело наблюдаю, как с головой укрывается одеялом, сворачиваясь в клубок. Из-под комка несется.

— Выключи свет.

— Мне в темноте идти? А если разобьюсь?

— Ты спортсмен, к ударам привык. Доберешься как-нибудь.

— Ночник оставлю?

Тишина. Потом сдавленное.

— Мгм.

На ходу раскидываю шмот. По пути в душ оставляю на полу футболку, штаны стягиваю. Ну и носки ясное дело забрасываю в угол. От Авдеевой лишь кончик носа торчит. В слабом свете ночника наклоняюсь, легонько щелкаю по кончику. Юля делает вид, что спит. Ага. За полминуты отрубилась как же.

— Юль, — шепчу.

— Я сплю, — зажмуривается сильнее.

— Юля, — щекочу немножко. Она распахивает глаза. — Спокойной ночи, — едва касаясь, мягко целую в губки.

— Т-ы-ы… Глянь вообще, — шепотом возмущается. — Иди уже.

Встаю. Зависаю нечаянно натянутыми боксерами перед ней. Задохнувшись, пищит и резко отворачивается. Мне и смешно, и грустно. Но тронуть вот так нагло и потребовать, я не могу. Не могу. Такая у меня сейчас философия.

Уже в душе, впечатываясь лбом в холодный кафель, сжимаю себя и мучительно выкручиваю. Табу, Айдаров. Если хочешь чего-то большего, действия — табу. Стою, упрямо вымораживаю адский похотливый пиздец из тела. Помогает слабо. Стоит только подумать о Юле все возвращается с новой силой.

Вяло вытираюсь полотенцем, оставляя как можно больше влаги. Смысл тереть, когда вода с пузырями с тела испаряется. Как во сне возвращаюсь в кровать. Стоит только лечь и почувствовать дыхание Юли, тайфуном накрывает.

Она не спит. Я ее ощущаю на странных едва уловимых волнах осязания. Гребни настолько обострены, что край.

Верчусь, сбиваю под собой комок. Нечаянно разваливаю башню. Как спать, когда Юля рядом? Как умудриться хотя бы глаза закрыть, когда больше не могу. Это не просто физика. Это самая убойная химия, что в мире существует. И я «не просто переспать и свалить».

Не просто. Юля, она та самая…

Рывком сбиваю заслоны. Не спит же, знаю. Максимально сближаюсь, прижимаю к себе. Обхватываю руками за талию, сползаю вниз и втыкаюсь в тоненькую маечку лицом.

— Не усну теперь.

— Богдан, — тоненько.

Она дрожит, хочется согревать и успокаивать бесконечно. Глажу по изгибу поясницы, не даю вырваться. Мне так хочется впервые оберегать от чего сам не знаю. Может от себя? От себя не смогу. Не смогу.

Со стоном зарываюсь, крепче жму и в беспамятстве шепчу ей разное. Нравится. Только она и больше никого и все это правда. Голая беззащитная правда. Меня размазывает от близости и сопливой нежности, накрывает с головой.

— Ты обещал, Богдан, — обнимает в ответ. Трется сама, извивается и тут же испуганно замирает. Сама себя боится. — Я уже не знаю, — сокрушенно признается.

Подтягиваюсь к красивому лицу, целую куда попаду. Брови, глаза, щеки и губы. Малина моя сладкая. Самая-самая.

— Ты ни о чем не пожалеешь, — обещаю. — Никогда не будешь жалеть.

— Да? — замирает.

— Да, — не прекращаю целовать. Не могу оторваться, притяжение сильнее меня. Не знаю, что сейчас способно оторвать от Юли. Нет такой силы. Разворачиваю, стаскиваю халат. Она в белой маечке и простых белых трусиках. Залипаю, заторможенно моргаю, пытаясь разогнать морок. Цепляю тонкие бретельки, спуская ниже и со стоном зацеловываю грудь. — Юль, ты же моя?

Прячется, уворачивается, но обнимает же. Она тоже хочет, иначе почему такая мокрая.

— Мне страшно, — закусив губу до белых пятен, признается.

— Со мной?

— В первый раз.

Переворачиваюсь на спину, затягиваю на грудь. Зарываюсь пятерней в волосы. Они падают на лицо, но убирать не спешу. Мне все заходит. Абсолютно все. Все пробую, слизываю дрожь с шеи, ключиц, груди. Глажу, расслабляю, запариваюсь так, что в глазах звезды взрываются.

— Я тоже боюсь, — признаюсь, перебирая белые пряди. — Вдруг не понравится. Тебе со мной, — проседает голос.

— Да? — задыхается. — Думаю только с тобой и понравится.

По телу лупит эйфорическая судорога. Ловлю спазмы внизу живота, переживаю. Нас трясет, плавит от девятого вала обнаженных чувств, шпарит и качает. Сердца лупят, бьют ошеломительно громко и надсадно.

— Юль, — сглатываю пробку в горле. — Ты моя, понимаешь? Совсем моя.

— Д-да? — волнительно требовательно заглядывает в глаза.

— Это пиздец какое «да», Юль, — стягиваю с нее майку. Костяшками веду по груди, не разрешаю сжаться и закрыться. — Хочу смотреть на тебя.

Распинаю ее под собой. Пристально смотрю в глаза, стаскиваю насквозь мокрые трусы. Юля втягивает живот, сводит ноги.

— Не надо, — шепчу ей. Сползая вниз, целую бедра и животик. Прикасаюсь еще ниже, потому что хочу попробовать какая она. Карамельная. Сладкая. Вкусная. Абсолютно моя. Спускаюсь еще под смущенные писки. Не даю отползти, пробую еще. — Юля, — сдавленно смеюсь, когда закрывает пылающее лицо руками.

Не думаю о себе, взамен не нужны обратные ласки. Хочу, чтобы ей было хорошо. Чтобы забыла о сплетнях, о слухах, чтобы воспринимала меня таким какой есть. А я без кожи сейчас.

Бедра дрожат. Она тихо стонет и нетерпеливо елозит под моим напором. Поймав момент, довожу до пика и сам с ума схожу от реакции. Такая она чистая, неприкрытая откровениями и пиздец мне.

— Я тебя хочу.

Ловлю ушко, шепчу в него такие нежные пошлости, что сам едва не кончаю. Раскладываю Юлю под себя, удобнее устраиваю, чтобы как можно проще было. И ей не больно. Хотя будет больно.

— Богдан, — ловит мое лицо. Сама целует и обнимает. От порыва в башке вообще мутится, бросаюсь успокаивать, уверять в том, что Юля для меня все-все теперь. — Я доверяю, — шепчет, сбиваясь.

Плавно толкаюсь, поддерживаю за бедра. Вдавливаюсь с каждым толчком все дальше. Знаю, что тянет и саднит, но остановится без вариантов.

Отвлекаю лаской и шепотом, врываюсь глубже и замираю в ней, давая привыкнуть.

— Ох, черт, — в плечи впиваются ногти.

— Тихо, — голос дрожит и срывается. По спине крупной рябью обсыпает. — Больно?

Да, конечно, больно, чего спрашивать. Но мне важно! Важно так, что сам ее боль ловлю.

— Нормально, — дрожит губами на моих.

Сдерживая дыхание, еще раз плавно толкаюсь.

— Я тебя люблю, Юль.