Глава 16 · Соня

— Эх, его бы выставить на окно так, чтобы с улицы было видно, да кто оценит красоту простой русской женщины?

Я с удивлением посмотрела на фотографа. Надо же, немец, а как рассуждает. Хотя он же сам…

— У вас ведь жена — русская?

— А как же. — Он приосанился. — Я как увидел свою Авдотью, так и пропал. Ох, простите, Екатерина Павловна.

— За что ж прощать? Это прекрасно, что счастье своё нашли.

— Не положено такие разговоры при юных барышнях.

— Юные барышни моего возраста уже многие замужем.

Но Карл Генрихович понимал приличия по-своему. Он снова уставился на пластину с изображением Марфы и предпочёл сменить тему:

— Очень выразительно. Я бы назвал ваши работы «Живые лица».

— Почему работы? Я сделала только одну фотографию.

— Не умаляйте своих заслуг, Екатерина Павловна. — Он открыл футляр с утренним снимком Тёминого семейства. — Эта работа тоже ваша. Дети получились замечательно. И это впервые в моей практике, чтобы сразу оба. Да и мама их тоже.

Я вгляделась. Да, женщина на снимке выглядела даже моложе, чем в реальности. Впрочем, если в детстве она так же, как её дочь, уделяла больше внимания этикету, чем детским играм, — это неудивительно. Журавлик зацепил и её.

Только мужчина стоял истуканом.

— Отец так и остался напряжённым.

— Но это уже не в вашей власти. Он мужчина. Ему не положено эмоции показывать.

Мне сразу же захотелось возразить, что и мужчин можно спровоцировать на эмоции.

Но я сдержалась. Мужа вон допровоцировала до развода. Ну а откуда ум в девятнадцать лет? Как вышла из детдома, так через год и выскочила замуж — семью бросилась строить. А кто б меня научил, что отношения — это не предъявление претензий?

Карл Генрихович тем временем поставил фотографию Марфы вертикально в деревянную сушилку, разделённую на секции.

— Лаком сами покроете или мне доверите?

Я подумала.

— Наверное, вам доверю. Опыта ещё мало. Я бы пока потренировалась на испорченных.

Карл Генрихович кивнул.

— Да, жаль было бы такой портрет портить. И раскрашивать его не надо. — Последнее он произнёс несколько нервно, словно боялся, что я, как только лак высохнет, схвачусь за кисти.

Я невольно хихикнула.

— Не беспокойтесь, Карл Генрихович, это мне понятно.

Звякнул колокольчик. Фотограф ушёл встречать клиента, а я начала собираться. Пожалуй, на сегодня хватит.

Сняла халат и повесила на крючок. Надо будет попросить Марфу подобрать мне из одежды что-нибудь для работы. Может, опять придётся в зал выходить. Хватит пугать клиентов.

Сейчас домой, а завтра подетальнее расспрошу Карла Генриховича про дозировку йодида и бромида. Наверняка количество бромида для коллодия и для желатина будет сопоставимое. С чего-то начать в любом случае надо. А там уже побольше или поменьше методом тыка.

Кстати, о желатине. Насколько я понимаю, желатин — это либо холодец, либо желе. Холодец-то мне варить приходилось, а вот где это сделать? На кухне в доме у дяди? Как там на меня посмотрят?

Так, прежде всего сегодня пойду знакомиться с кухаркой.

Эх, то ли дело у нас в магазинах… желатин в любом продуктовом в пакетиках можно было купить.

Я уже взялась за ручку подсобки, когда меня осенило. Что, если в здешних кондитерских делают сладкое желе? Где желе, там и желатин. Может, можно уже найти его в промышленных масштабах? Это было бы полдела.

А кондитерская в Светлоярске наверняка есть. Не может не быть. Вот куда нужно будет зайти.

Марфа ждала меня в подсобке. И я уже собралась спросить о кондитерской, когда увидела её глаза. В них были ожидание и волнение.

Вот я бесчувственная. Она же первый раз фотографировалась.

— Нянюшка, снимок получился отличный, — бодро заявила я с порога.

— Так уж и отличный. Шутите вы, Катерина Павловна.

— Сама завтра увидишь. Сегодня он сохнет. Карл Генрихович сказал, что сам лаком покроет, чтобы я не испортила. Ему очень понравилось.

Марфа Григорьевна окончательно засмущалась. А я задала интересующий меня вопрос:

— Нянюшка, а кондитерская далеко отсюда?

— На извозчике ехать. Поздно уже сегодня, и денег у меня только на извозчика.

Точно! Деньги же ещё. В кондитерскую просто так зайти, ассортимент спросить и ничего не купить — неудобно. Опять же, на желатин, если договоримся, деньги нужны. Из «Светописи» брать не стоит. Ещё непонятно, как с арендой сложится.

Получается, мне надо к Варваре Петровне обращаться. Может, дядя поторопит её с возвратом средств? А то у меня руки связаны.

Мы с Марфой вышли на улицу. За то время, пока мы были в «Светописи», погода испортилась: поднялся ветер, резкий, с колючей снежной крупой.

— Воля ваша, барышня, — решительно заявила Марфа, — а погода для прогулок неподходящая.

На этот раз я спорить не стала.

Марфа огляделась и решительно шагнула к краю тротуара, приметив сани на той стороне улицы.

— Извозчик! — зычно гаркнула она.

Я вздрогнула от неожиданности. До этого момента я не слышала, чтобы Марфа Григорьевна повышала голос.

Возница в синей поддёвке моментально отреагировал, хлопнул вожжами, разворачивая сани.

— Куда везти, хозяйка?

— Прямо по улице. — Марфа махнула рукой. — Два квартала всего. Дом напротив лавки с мануфактурой.

Возница явно не обрадовался короткой поездке.

— Пятнадцать копеек.

— За два квартала? — Марфа упёрла руки в бока. — Побойся бога. Десять, и то много.

— Двенадцать.

— Десять, — твёрдо повторила Марфа. — И только потому, что погода такая.

Возница сдался.

Ехали недолго, но ветер дул в лицо, и я всё равно успела замёрзнуть.

Поэтому, не дождавшись, пока Марфа расплатится с извозчиком, я поспешила подняться на крыльцо и позвонить. Тимофей открыл быстро, словно уже стоял у дверей и ждал.

Первое, что я увидела в прихожей, — два сундука. Мимо, наскоро поклонившись, пронеслась Глаша с какими-то свёртками. Следом Поля с подносом, заставленным тарелками. Глаша умчалась вверх по лестнице, а Поля скрылась в гостиной, оставив дверь приоткрытой.

— Как же вовремя ты приехала, Сонюшка! — донёсся оттуда радостный голос Варвары Петровны. — Завтра как раз к обеду важный гость будет!

Завтра? К обеду? Значит, Корсаков уже ответил на приглашение.

Больше я ни о чём подумать не успела.

— Погодите, маменька, пришёл кто-то!

Из гостиной вылетела темноволосая девушка, румяная с мороза, и бросилась ко мне.

— Катя! — заверещала она с восторгом, обнимая меня с таким пылом, что я едва устояла на ногах. — Я так соскучилась!

— Соня, — чуть растерянно ответила я, — я… рада.

— Ты куда ходила? — громко спросила она и, не дожидаясь ответа, затараторила: — Я только приехала. Ух, и замёрзла. Сейчас чай пить будем. — Соня бросила взгляд в сторону гостиной и горячо зашептала мне на ухо: — Мне столько надо тебе рассказать.

Я слушала её и улыбалась. В Соне было столько живой непосредственности, что я снова, как после чаепития с дядей, почувствовала окутавшее меня тепло.

Из гостиной вышла Варвара Петровна.

— Соня. — В её взгляде сквозило неодобрение. — Поди переоденься к чаю. И ты Катя.

Соня послушно убежала наверх, а Варвара Петровна подошла ближе и тихо произнесла:

— Я понимаю, что ты соскучилась по сестре, но завтра скажешь, что снова нездоровится, и отобедаешь в своей комнате. Приедет возможный Сонечкин жених, и мне бы не хотелось, чтобы ты отвлекала его внимание своими деловыми разговорами. За обедом это неприлично.

Варвара Петровна поджала губы и ушла.

А я так и стояла в прихожей с шубкой в руках, пока Марфа молча не отобрала её у меня.

Возможный Сонечкин жених? Завтра к обеду? Это она Корсакова имеет в виду?

Да ну, с чего я взяла, что именно Корсаков? Он мог и не успеть ответить на приглашение, а мог и забыть… наверное.

Однако интуиция прямо-таки верещала мне на ухо, что Варвара Петровна именно на Корсакова нацелилась. Интересное кино. Меня, значит, за Шубина, а дочь свою — за предводителя дворянства.

Мне, конечно, никакого дела нет до планов тётушки после того, как я отбилась от мезальянса. Красивое, кстати, слово «мезальянс» — смысл плохой, а само слово — вкусное. Так вот, дела мне нет, разве что некрасиво может получиться. Человек обещал договор посмотреть, а я к нему даже не выйду.

И самое главное — это то, что помощь предводителя мне действительно не помешала бы.

Я поднялась к себе в сопровождении молчаливой Марфы, которая всё, естественно, слышала и, казалось, ни на что не реагировала.

Но едва дверь за нами закрылась, как няня взволнованно зашептала:

— Как же так, Катерина Павловна? Алексей Дмитриевич вам помочь обещался в бумагах разобраться.

— А точно Варвара Петровна сейчас о Корсакове говорила? — так же тихо спросила я. — Может, кто другой должен прийти.

Марфа помотала головой.

— Да кто ж другой, ежели Варвара Петровна уж полгода как подговаривает вашего дядю, чтобы после возвращения Софьи Дмитриевны к Масленице зазвать на обед Алексея Дмитриевича — дочь ему показать.

— И что же, — с любопытством поинтересовалась я. — Если он придёт, так сразу и жениться обязан будет?

— Господь с вами, Катерина Павловна! — воскликнула Марфа громче.

Я приложила палец к губам. Уж я-то знала, какая слышимость между моей комнатой и спальней тёти.

Марфа на миг прижала ладонь ко рту, испуганно глядя на печной короб. Ага, она тоже в курсе здешней прослушки.

— Господь с вами, — повторила она шёпотом. — Если б так легко было жениха поймать, холостяков в Светлоярске уж не осталось бы. Вот если его светлость зачастит в дом, тогда уже могут слухи пойти. Да и то от этих слухов, если не сладится дело, барышне только хуже будет. Скажут, не по нраву она пришлась.

Очень интересно, но не очень понятно.

Марфа достала из сундука тёплое домашнее платье, разложила его на кровати и принялась расшнуровывать то, что было на мне.

— На что же тётушка тогда рассчитывает? — продолжила расспрашивать я. — Ну придёт он на обед разок.

— А как иначе Соню ему показать? Есть ещё балы, конечно, но там девиц много — большой выбор. То ли дело дома за обедом, тут и поговорить можно, и достоинства девичьи расписать.

Я фыркнула. Достоинства расписать?

— Это как на базаре, что ли? «У вас товар, у нас — купец».

— Зря смеётесь, Катерина Павловна. На его сиятельство сейчас все матери незамужних дочерей охотятся. Самый завидный жених. А он вот второй день подряд кружит вокруг вашей «Светописи».

— Обязанности у него такие.

Марфа тихо засмеялась.

— Обязанности? Оно, конечно, когда у дворянских детей, что под опекой проживают, неприятности случаются, он присматривать обязан. Да только как он на вас сегодня смотрел! На обязанности так не смотрят.

— Да ладно, нянюшка. — Я почувствовала, как щекам стало жарко. — Тебе показалось.

Марфа Григорьевна лишь усмехнулась, а потом погрустнела и с тоской сказала:

— Катя на него заглядывалась. Я бы лучшей судьбы для неё и не пожелала.

— А он? — спросила я резко просевшим голосом. — Он на Катю обращал внимание?

— Катя сказывала, что на прошлом масленичном балу у губернатора он пригласил её один раз на танец. Так она прям извелась вся потом. Надеялась, что после бала посетит родительский дом. Он и посетил вскорости, да только не сразу, а как Павла Александровича не стало. Катя плакала потом сильно, говорила, что приходил только по делам опеки. А как всё сладилось с опекой, и дядя вас к себе забрал — больше и не появлялся.

У меня защемило в груди из-за сочувствия к Кате.

Скорее всего, надумала она себе романтические чувства к Корсакову: у молодых девушек такое бывает, выберут себе предмет воздыхания, а потом превращают это в повод для страданий. И ведь, что плохо, всё это со стороны ой как заметно… и унизительно. Такие, как Корсаков, великолепно всё подмечают.

Нравилась бы ему Катя, мог бы и больше внимания в течение года проявить. А так его отношение понятно.

Вот я дура с этой покраской фотографии. Только подлила масла в огонь, ну или не масла, а чего-то там ещё в чашу его самоуверенности. Наверняка этот тип сейчас посмеивается над влюблённой девчонкой.

Да только я не та Катя, и я не влюблена. Больше ни одного знака внимания Корсакову от меня не достанется.

— Ну вот видишь, нянюшка, — твёрдо сказала я. — Если бы он Катей интересовался, это как-то проявилось бы. Так что не надумывай. Хочет Варвара Петровна Соню пристроить — пусть пристраивает. А меня сейчас только дела «Светописи» интересуют, и завтра я обязательно с Корсаковым по этому поводу встречусь.

— Так как же, барышня… Если Варвара Петровна объявит, что вы захворали, выйти к обеду будет уже неудобно.

— Есть у меня идея. Мы с тобой… — Договорить я не успела.

В дверь постучала и, не дожидаясь ответа, ворвалась Соня.

— Катенька, ты готова? Идём чай пить.

Я ответила ей искренней улыбкой. Соня мне нравилась. И пусть это было первое впечатление, у меня внутри появилась уверенность, что оно верное. Возможно, к этому восприятию примешивалось и отношение Кати Вересаевой к сестре. Что-то же мне от неё иногда передавалось. Не яркие воспоминания, а именно вот такие ощущения. К тому же Соня была ещё одним человеком, который искренне относился к Кате Вересаевой. А это дорогого стоило.

— Готова.

— Мне столько тебе рассказать надо… пошептаться. — Соня покосилась на Марфу Григорьевну и не смогла удержаться, только голос понизила. — У нас на Рождество бал был! Настоящий! На него студентов пригласили — университет в двух кварталах от пансиона.

Та-а-ак… Судя по сиянию Сониных глаз, бал вполне удался.

— И вы танцевали со студентами?

Сонины щёки заалели, и она кивнула.

— Это было как настоящий бал, а не как на уроках танцев: «шерочка с машерочкой».

Вау! А Соне-то едва ли больше восемнадцати. И она на взрослых балах ещё не бывала. Понятен её восторг. Или там ещё что-то было?

Соня снова покосилась на няню.

— Я вечером к тебе приду? — шепнула она на ухо. — Как все лягут. Всё-всё расскажу.

— Конечно, обязательно приходи, — так же тихо ответила я.

— Тогда идём. Я к тебе шла, снизу папенькин голос слышала. Я его ещё не видела.

Соня сплела свои пальцы с моими и потащила меня из комнаты.

В стёкла бился ветер, бросая горстями снежную крупу. И от этого полумрак гостиной казался особенно уютным.

В камине потрескивали поленья. По краям стола стояли два канделябра по пять свечей, освещая пузатый самовар и блюда с пирогами. В углах комнаты залегли глубокие тени.

Дмитрий Александрович и Варвара Петровна уже сидели за столом.

Дядя поднялся навстречу Соне, обнял её с той неловкой нежностью, с какой отцы обнимают выросших дочерей, и погладил по голове.

— Рад, что ты вернулась, доченька. Похорошела. Здравствуй, Катя.

Я присела в реверансе.

— Добрый вечер, дядюшка.

Стол был накрыт по-домашнему. Пироги уже были нарезаны на куски, один с чем-то мясным, второй — сладкий, истекающий то ли клюквенным, то ли брусничным соком. Тут же стояли розетки с вареньем, лежали в плетёных корзинках сухари с чёрными маковыми точками и пряники, желтел в глубокой чаше колобок сливочного масла.

Я вдохнула аромат мёда и настоящего чая. И мне захотелось, забыв обо всех делах, просто насладиться теплом семейного чаепития. Я бы и расслабилась, если б не дядя.

Дмитрий Александрович неожиданно обратился ко мне:

— Тебя, Катенька, сегодня, говорят, весь день дома не было, — начал он, и я напряглась в ожидании упрёка, но нет… — Должен известить тебя, что завтра к обеду будет граф Корсаков. Я с ним сегодня в присутствии виделся. Он сказал, что после обеда хотел бы взглянуть на кое-какие документы по «Светописи». Он в вопросах юриспруденции лучше меня понимает. Так что, Катя, завтра будь к обеду непременно.