Глава 51

Напряжение повисло в воздухе и уже какое-то время напрочь отказывается растворяться.

Роберт бушует, но молча. Из-за чего конкретно — не знаю. Могу предположить, что не на меня. Он недоволен самой ситуацией.

— Ну и что ты щеки надул, как хомяк?

Я приближаюсь к мужчине. Встаю как и он, копирую его позу: бедрами опираюсь о столешницу, руки сложены на груди. Поворачиваю к нему голову.

— Ты считаешь, это нормально? — наконец выдает Роберт, выплескивая эмоции, разрезая ребром ладони вибрирующий воздух. — Вот так по улице идти? Это смотрится отвратительно. Просто ужасно!

— Она делает как умеет. Ей не хватает немного опыта, ловкости и навыка.

Успокоить его сейчас не удастся. Более того, теперь я вижу, что отсутствие мамы или хотя бы другой женщины, кому отец и дочь доверяли бы, плохо влияет на отношения Роберта и Камиллы: они друг друга не слишком понимают и не спешат договориться. Роберт не принимает то, чего не избежать, а девочка упорствует, потому что она взрослеет и на мир начинает смотреть иначе.

Один идет вперед, другому тяжело принять перемены.

Да уж.

— Зачем ей вообще краситься? Она и так красивая девочка!

— Это нормально. Женщины красятся. Лицо. Волосы. И начинается этот процесс раньше, чем тебе бы хотелось. Иногда выходит нелепо, возможно. Но… она пробует. И ты ее не удержишь. Зачем запрещать и ставить условия, когда можно помочь ей разобраться во всех этих таинствах? Это очень интересно на самом деле. Некоторые даже учатся этому. Стилисты, визажисты, парикмахеры. Думаешь, так легко постигать новую науку?

— Какую науку? Щеки намалевать? Ну что ты смеешься?

— Ты истинный мужчина, — безуспешно скрываю ехидную улыбочку. — Вот сейчас это заметно как никогда. Просто прими, что твоя девочка взрослеет. И превращается в девушку. Как гусеничка в бабочку.

— Охренительное сравнение!

— Зато самое безобидное. Я могу другие подобрать, — веселюсь и укладываю ладони ему на плечи, придвигаюсь ближе. — Хочешь?

— Хочу, — кусает он мою нижнюю губу, — но не это.

— Если ты уверен в ее друзьях и что на нее никто, кроме тебя, дурно не влияет, оставь все как есть. Я в следующий раз ей немного подскажу.

— И что это значит — кроме меня?

Его взгляд осуждающе поднимается выше, ловит мой, со смешинками.

— Можно я промолчу?

Кусаю его за нос игриво.

— Ты хочешь сказать, что это я виноват?

— Ей нужно не осуждение, а внимание. Понимание. Участие. Собственно, как и любому человеку.

— То есть осуждаешь ты именно меня?

— Нет. Я вижу не только то, что лежит на поверхности, но могу копнуть и глубже. У меня есть пара идей… я тебе чуть позже их пришлю.

— Какая ты иниц… — Роберт осекается, прислушиваясь к приглушенной мелодии. — А это не твой телефон разрывается?

— Да. Я сейчас, вдруг что-то срочное.

Настроение немного портится, когда я вижу, кто именно мне звонит, но вызов решительно принимаю.

— Алло.

— Гелена. Здравствуй.

Ух, как он официально начинает. Но посмотрим-посмотрим.

— Здравствуй, папа.

— Чем занимаешься? Надеюсь, ты сейчас сможешь поговорить со мной, если лично не получается.

— Я у Роберта в гостях. Слушаю.

Мне кажется, папа даже поперхнулся — так сильно закашлялся, но ничего, я терпеливо дожидаюсь, пока он возьмет себя в руки.

— Ты все еще не бросила эту дурь? — недовольно осведомляется отец.

— Ммм… вроде в моей жизни не было ничего, что соответствовало бы этому определению. Ну… разве что Аяз.

Папа раздраженно пыхтит в трубку.

— Ты так дышишь, я сейчас оглохну. У тебя все, или припас еще нечто «важное»?

— Ты меня удивляешь все больше и больше. Гелена, ну он же старый!

— Ты уверен, что готов услышать ответ? — насмешливо бросаю, искренне улыбаясь.

— Доиграешься ты, дочь: такие мужчины очень эгоистичны, из всего извлекают выгоду, я узнал о нем. Ты правда думаешь, что он серьезно к тебе относится?

— Мы немного заняты с Робертом, — намеренно злю папу еще больше. А почему нет? Он же позволяет себе грубость! Значит, я вольна ответить тем же. — Если у тебя ничего срочного…

— Ты звонила насчет работы? — рявкает отец. — Тебя там ждут.

— Позволь, я сама решу, когда звонить и звонить ли. Я за себя не просила. И мне туда не слишком нужно.

— Ты издеваешься?! Совсем за ум не хочешь взяться! Я поднял свои связи, чтобы тебя взяли на хорошее место, о чем ты грезила все детство! И теперь носом воротишь?!

— А… — снисходительно подчеркиваю я. — Так это ты обо мне хлопочешь? А я уж подумала, там вновь твой тайный интерес. Не стоит. Я что-нибудь придумаю.

— Мне что, отменить все?! Доиграешься, я так и сделаю!

— Отменяй. Я от тебя в последнее время ничего хорошего и не вижу. И знаешь что, папа, — набираю побольше воздуха в грудь. Наверное, все же Акрам правильно сделал, что уже давно прочертил линию отчуждения. И почти не общается с отцом. И мне стоит попробовать так же. — Ты мне не звони, если что-то не крайне важное, ладно? Можешь через маму передать. Или еще что-то придумать. Мне так надоело, что я прошу у тебя настоящей поддержки, участия, совета, в конце концов, а получаю какую-то липу. Ты заботишься только о своих интересах. Ты даже во внимание не берешь, что мы можем расходиться во мнениях. Хватит пытаться жить за меня, договорились?

— Ты сейчас пошутила? — вставляет он глухим голосом. — Что значит не звонить?

— Думаю, ты меня понял. Мне жаль это произносить, мне казалось, что ты меня любишь. Какой-то своеобразной, строгой, но любовью. А ты… привык только командовать. Но ты ведь не видишь во мне человека! Только мешок, который вечно в нужном направлении пинать приходится!

— Да что с тобой, а?! Я всю жизнь… всю! Тебя обожал просто! Надышаться не мог! Я хочу уберечь тебя от ошибки!

— Да ты лучше свои исправь! Что ты ко мне лезешь со своими законами?! С тобой отказываются общаться все! Акрам. Я. Мама тоже может несколько дней не проронить ни слова. А ты все пытаешься направлять! Нам нужно другое! То, чего ты просто не можешь дать...

Отец молчит. Не возражает. Я не сразу осознаю, что щеки в слезах и голос уже дрожит. И только тогда замолкаю. То, что пряталось глубоко внутри, оказалось на поверхности.

— Вот это у тебя претензии… — потрясенно резюмирует отец.

— Какие есть. Я тебе благодарна за все, что ты делал для меня, но давай на этом остановимся. Я дальше как-то сама, ладно?

— Ты… то есть ты отказываешься со мной разговаривать и даже приезжать?

— Я сейчас не буду отвечать, чтобы лишнего не сказать. А ты… может, через какое-то время услышишь. Извини. Мне тоже было тяжело это говорить.

Отключаюсь с грохочущим в груди сердцем. Ощущаю бешеную пульсацию в обоих запястьях.

Роберт слышал. Или уловил суть. Но ко мне не подходит. Стоит там же, где и пять минут назад.

А я тоже не спешу к нему. Ускользаю в ванную. Хочу успокоиться и принять то, на что решилась. Как-то… безотчетно немного. Не могу сказать, что не жалею. Но и дальше так нельзя. Нельзя, как папа. И по-другому донести не удается.

— Гель… — осторожно стучится в дверь Роберт. — Ты в порядке?

— Да. Сейчас иду.

Макияж размазался — пришлось смыть. Ну конечно. Так рыдать… ни одна тушь не выдержит!

Роберт встречает сочувствующим взглядом.

— Не резко ты? — осторожно уточняет он, приближаясь тут же и предлагая теплую поддержку.

— Нормально. Он меня вынудил.

— Но ты бы не хотела таких кардинальных мер?

— Нет. Честно нет.

— Да. У всех свои сложности.

— Угу.

Он подхватывает меня на руки и относит в столовую зону, бережно усаживает на стул.

— Выше нос. У меня есть средство, которое у девочек срабатывает стопроцентно. В любой ситуации.

— Ну-ка. Открой мне Америку.

Он загадочно улыбается, и через две минуты на стол опускается вытянутая узкая вазочка. А в ней четыре шарика мороженого: шоколадное, желтое, розовое и голубое.

Рядом Роберт ставит еще какие-то баночки.

— Это Камиллкины посыпки. Миндальные лепестки, кокосовая стружка, шоколадная крошка и еще куча подобной фигни. Можешь сделать микс.

Огорчение никуда не ушло, но детский восторг и ликование немного его вытеснили.

— Она тебя не прибьет, что хозяйство разбазариваешь? — усмехаюсь я, нагло тряся над холодными шариками баночкой с миндальными лепестками.

— Постараюсь не оставить следов, — уверяет меня Роберт и целует в макушку. — Кто-то же должен и докторов лечить, — он подмигивает. — Сейчас я тебе еще чай заварю с мятой.

У меня глаза на лоб лезут.

— Откуда ты знаешь? Мужчины не больно уж увлекаются такой наукой.

— Я пятнадцать лет пытаюсь с ней совладать. Пусть не очень успешно, но сдвиги есть.

— Ты самый лучший на земле, — радостно бурчу я, увлекаясь мороженым. Стараясь забить горечь от разговора с папой. Не сразу замечаю, как блестят глаза Роберта.

— Рассчитываю им и остаться.

Потом мы уходим поваляться и досмотреть кино. Роберт в этот раз даже не пристает, просто держит меня крепко, а я вместо наблюдения за действиями актеров прислушиваюсь к размеренному биению его сердца. Большого и доброго. Заботливого и отважного.

— Роберт, — зову я его робко.

— М?

— Как считаешь, мне стоило бы позвонить твоему знакомому? Который намекнул на место в его больнице.

— Ммм… — раздумывает. — Нет. Не стоит.

— Почему?

— Он сам позвонит. Мне.

— Откуда ты знаешь?

Губы мои кривит неуверенная улыбка.

— Потому что, — Роберт целует меня в висок, объясняя, — я ему сделаю неприличную скидку на оборудование. И если он напомнит о тебе, значит, крайне заинтересован.

— А если нет? — как-то печально уточняю я.

— Поверь. Он заинтересован.

— Хотелось бы, чтобы ждали меня, а не скидку на оборудование.

— Гель, это работа. Выгода — она такая. Ты у меня маленькая еще, но потом научишься извлекать из ситуации все, что тебе полагается.

И словно в подтверждение этих слов просыпается мобильный. Не мой.

Роберт многозначительно на меня смотрит. А потом сияет улыбкой хозяина жизни и отвечает на вызов:

— Привет, Витюх.

Мне остается только подскочить на диване. Вот это совпадение!

— Да все нормально, спасибо. А, подготовил! Отлично. Да-да, все, как договаривались. Я отправлю своего менеджера, чтоб твоим хлопцам не мотаться. А то больница без начальства, — мужчины оба смеются. — Доставка недолгая. Дня за четыре привезем максимум. Обслуживание у нас, да. Отлично. По рукам. Гелена? — улыбается Роберт, не глядя на меня. — Замечательно, передам. Нет, она еще не приняла ни одного предложения. Ну и у нее ж еще отработка на старом месте. Да, я не против, если она к тебе пойдет. Если сама захочет, почему я должен быть против. Да я-то намекну. Но только, Вить… — Роберт берет театральную паузу и пожимает плечами, будто собеседник видеть может, — стесняется она у меня через протеже. Вот такая. Скромная. Ну не знаю. Тут уж ты сам. Да, я поговорю с ней, я же пообещал. Только и ты как-то… условиями, надеюсь, ее не обидишь. Я рассчитываю. Спрошу у нее и перезвоню тебе. Сегодня-завтра. Договорились, дорогой. Да, счастливо.

Отключается. А я сижу с открытым ртом. А что… вот так можно было?! Не когда меня папа пихал, а так, словно это меня очень хотят?!

— Дальше кино смотрим или пояснения нужны? — лыбится этот Чеширский Кот, наигранно уткнувшись озорным взглядом в экран.

— А ну рассказывай! — мягко бью я его в бок, уже понимая, что за этим последует.

— Ну ладно, — мурлыкает Роберт, подминая меня под себя. Утыкается губами мне в шею. — Слушай…

***

От Виктора Николаевича я вылетаю окрыленная.

Мне через семь дней можно выходить к нему! Если начальство отпустит меня через неделю отработки, а не две, то все сложится наилучшим образом!

Я игнорирую лифт, медленно ползущий с первого этажа вверх, и торопливо спускаюсь пешком.

Внизу спотыкаюсь об последнюю ступеньку и… лечу на пол с одной единственной мыслью: туууфлиии!!!

Приземляюсь довольно прилично, даже головой не ударяюсь, но бок немного саднит. Даже юбка осталась невредимой. Но как только я вижу отломанный каблук, мне хочется кричать от обиды!

Я же их только-только купила! Месяца два назад! Да ладно купила! Я их разносила уже! Они по ноге как раз разошлись! Надеюсь, можно это безобразие отремонтировать…

Ковыля дальше и придерживая в руке горе-каблук, прохожу вперед. Вот куда, спрашивается, спешила? Радость — она такая.

Вздыхаю огорченно и глазами нахожу в общем холле автомат с кофе и перекусами.

Встаю в очередь за девушкой, которая только при мне отправила сотку в устройство и выбрала капучино. Волнистые волосы ее собраны в высокий хвост. Прямая спина. Одежда… удобная… я бы сказала, домашняя. Это не врач? Возможно, пациент.

Разглядываю ее слишком пристально, не отдавая себе отчета. Почему она кажется такой знакомой?

— Ой, — врезается в меня растерянное восклицание, когда незнакомка оборачивается, осторожно придерживая стаканчик. — Гелена?

Из памяти быстро выхватываю момент, когда я навещала Зорину. Миловидная брюнетка с шикарной копной вьющихся волос выронила посуду по моей вине.

— Афина! Привет!

Мы обе улыбаемся. Как будто старые подруги.

— Неожиданно, — замечаю я. — А ты тут чего?

— Да я… с ребенком тут. Вот… выбежала на пять минут кофе купить, а то моя баночка закончилась.

До этого она наблюдалась в другом месте.

— А что случилось? В каком ты отделении?

— Да в саду дочка упала с перекладины. Голову разбила. Я, когда узнала, сама же с Зориной лежала еще в стационаре… в общем, написала отказ. И сюда.

— Сочувствую, а сейчас как доченька?

Мы с Афиной вместе медленно идем в сторону лифта. Она уверенно. Я — прихрамывая.

Внимательно слушаю ее рассказ. Девчонки здесь уже несколько дней. Еще немного придется понаблюдаться. Легкое сотрясение, гематома. Жаль малышку.

— А сколько ей? — с участием интересуюсь я.

— Три будет. Маленькая еще. А… — Афина словно спохватилась и уточняет: — А ты кого-то навестить пришла?

— Нет, я на работу устраиваюсь.

Мы болтаем еще некоторое время, я записываю номер палаты и обещаю навестить их, если успею выйти сюда работать до выписки.

Мы с Афиной желаем друг другу доброго дня, а у меня она все никак не выходит из головы. Надо же. То сама в больнице. То дочь. И самое главное! Я ведь так и не передала ей чашку взамен разбитой! Как-то закрутилась и забыла. Твердо обещаю себе взять у Зорины заветный номер и исправить свою оплошность.