31

Глава тридцать первая

Вышла за покосившуюся ограду и втянула воздух полной грудью. Уже и дышать нормально разучилась. Интересно, из родителей кто-нибудь жив?

Ощущаю себя абсолютно потерянной, и пытаюсь саму себя убедить, что всё хорошо, что последний гвоздик в крышку ещё не забит.

На что надеялась? На поддержку Жнецов? Смешно… они даже не люди. Свои проблемы. А я должна о своих думать, как нам сейчас с сестрой с голоду не загнуться. Это не царство не-живых, здесь есть приходится, и работать, чтобы эту еду покупать.

И так погано на душе стало…

Запрокинула голову в серое густое небо и процедила со злостью, сквозь душащие слёзы:

– Как же я тебя ненавижу! Чтоб тебя…

– Вернулась? – скрипучий голос заставил вздрогнуть. На дороге стояла мать вся в чёрном с головы до ног. Под пустыми впалыми глазами залегли глубокие тени… – А я вот… недавно, отца твоего схоронила. Болел долго. Отмучился.

– Ясно, – а что я ещё могу сказать? – Завтра схожу проведаю. Попрощаюсь.

Мать хмыкнула.

– Одна или с сестрой?

– С сестрой.

– Вернулась? – простой вопрос и никакого ожидания в глазах или надежды.

– Да… – получилось не слишком уверенно. Я и сама не поняла причину заминки. Просто… – Пошли в дом. Чай тебе заварю.

– Жаровня прогорела.

– Печь затоплю.

– Там дымоход забился.

– Ничего, найду, кто починит, – придержала для матери калитку, ощущая, как по капли возвращаются силы. И физические, и душевные.

– А расплачиваться чем будешь? – скептически хмыкнула она, а черты лица заострились. И вроде постарела сильно, а характер всё тот же. Поганый…

– Телом, – сорвалось с языка. – Шучу. Целитель я. Оказывается… пойдём, чай тебе заговорю.

Мои дни потянулись унылым караваном, пробирающимся по бескрайней пустыне под палящем солнцем. Каждое утро я просыпалась с мучительным желанием сдохнуть, но к завтраку отпускало.

Бусина улыбалась, несмотря ни на что, говорила без умолку, рассказывала о планах на будущее, и кажется, даже не поняла, что была в другом мире. На дне озера царства не-живых…

Людей нанять труда не составило. Трудно было убедить принять в качестве оплаты заговорённые травы. Пришлось демонстрировать свои целительские навыки. На себе, естественно. Делать небольшой порез на руке и исцелять рукой.

«Это чудо!..» – удивлялись мужики и за работу брались, пусть и не так охотно, как если бы за деньги. И делали так себе… Худо.

А мне ведь только на первое время. Чтобы готовить на чём было, чтобы посадить в землю можно было что, чтобы с потолка вода не стекала грязными потоками во время дождя, и чтобы умыться можно относительно чистой водой, а не кусками ржавчины.

На работу меня брать не спешили. Академии я не заканчивала, дар не подтверждённый…

И я психовала вечерами, запершись в своей комнате, которую с таким трудом расчистила, хотелось рыдать, но даже слезинки выдавить не удавалось. И мысли о Накко, как назло не отпускали.

Это же глупо о нём вообще вспоминать. Он ничего мне не обещал, только надеюсь, что Амон не обманул…

Прошло месяца три, наверное, работу я так и не нашла, но зато обзавелась постоянными пациентами. Молва быстро разошлась…

– Стешанья! Открой уже эту чёртову дверь, к тебе же долбятся, – мать совершенно испортилась.

И про манеры забыла, и про моральный облик. На всё рукой махнула. Даже мои заговорённые чаи с неохотой пьёт. Хотя, кто не хочет, чтобы у него кости не болели? Чтобы давление не прыгало и головные боли ушли?..

Отложила нож, которым нарезала капусту, вытерла руки и пошла открывать. Алья ушла, оказывается. Не выдержала давления матери и постоянного рукоприкладства. И правильно…

Открыла дверь, заранее приветливо улыбаясь. Люди не любят хмурых целителей.

– Добрый день, госпожа Уинфорд, – снизу-вверх на меня смотрел сухопарый господин в чёрном смокинге и чёрном же замшевом пальто. Его яйцеобразную голову венчал блестящий цилиндр. – Меня зовут, господин Агнесс, я представитель денежно-сберегательного Дома в Дешвире.

– Чем могу быть полезна, господин Агнесс? – перестав улыбаться, отозвалась я. Вряд ли он пришёл заговорить подушку для любимой бабушки. Или для любимой попы… говорят в сберегательных Домах рабочие много сидят, мало ли…

– На ваше имя… – мужчина вставил в глаз монокль и полез за пазуху пальто. – На ваше имя оставили крупную сумму денег, с пометкой, передать лично в руки. Но мы не выдаём деньги на дом. Вам необходимо приехать в наше отделенье и подписать заверенные документы. Я не мог послать вам уведомление, опасаясь, что оно не дойдёт.

– Кто оставил деньги? – голос подвёл, дрогнув.

– Э-э… – мужчина растерянно хлопал глазами.

– Стешанья, кто там?! – раздался раздражённый голос матери.

– Пекарь! Уже уходит, – крикнула в ответ, и выскользнула на крыльцо, прикрыв за собой дверь. – Вы приняли на хранение деньги, но не узнали имя того, кто это сделал?

– Ну… – служащий снял монокль и потёр глаз. – Мы не обязаны, если клиент желает остаться инкогнито.

– Пусть этот клиент сначала назовётся, а ещё лучше явится сам, – психанула и, не прощаясь, заскочила в дом. Остановилась на пороге и тихо зарычала.

Паскуда… ладно!.. твоя взяла!

Развернулась и бросилась обратно, чуть не снесся служащего с ног. Он и не думал уходить. Видимо, не понял, что произошло.

– Господин Агнесс, вы можете меня подождать где-нибудь… мне нужно десять минут, чтобы одеться? – виновато улыбнулась, надеясь на железные нервы этого мужчины.

– Эм-м… на подъезде к поместью меня ожидает экипаж, – ровно произнёс он, развернулся и направился к калитке уже через не такой заросший двор.

Облегчённо выдохнула и пошла одеваться, крикнув возле двери сестры:

– Бусина, обед довари! Я в город.

– Надолго? – в дверь просунулась светлая голова.

– Постараюсь быстрее, – уклончиво отозвалась я.

– Заболел кто-то из аристократов? – глаза Бусины предвкушающее загорелись.

– Уймись, – усмехнулась я и вошла к себе в комнату.

Ладно… где там моё лучшее платье?