Глава 21, в которой ведьма чудеса творит

− Он жив еще? — спросил Иван, внося холодного Добромира в сарай.

Ягара царевича прямо мужу на руки переместила, а тот теперь боялся даже думать, что творится и с Добромиром, и с царством, и с планом, да и вообще…

− Жив, да это почти что мертв, − строго сказала Ягара. — Уложи его вот прямо в стог и беги принеси мне воды ведро, только ведро возьми какое не жалко, его потом уничтожить придется, а еще хлеба мне, немного так, корку, но свежего! Для колдовства надо.

− Понял, но Марьи нет. Это к матери идти придется, − бормотал Иван.

− Вот и иди, да поживее, если не хочешь, чтобы последний огонек его души угас, − сказала Ягара и, как только Иван отступил, над телом Добромира склонилась. — Неужели гад этот судьбу твою понял, да переломить решил? Ты, Мир, не смей умирать, тебе еще царством людским править, слышишь?

Бледные веки даже приподнялись на ее зов и стеклянные глаза, словно попытались видеть, но змей черный в груди зашевелился и закрылись веки, серея.

− Ничего, ничего, сейчас мы тебя изведем, − пообещала Ягара черной силе в груди Добромира, а сама насупилась.

Знала она только один способ спасти царевича, да только страшен он был тем, что вся ее сила на это уйдет.

«Спасу его и не ведьмой буду, а старухой обыкновенною. Кому я такая нужна?» − думала с дрожью Ягара и сама себя корила за мысль предательскую обмануть всех, попытаться спасти так, как точно не выйдет. И сказать, что сделала, что смогла.

− Правда, жив еще? — спросила внезапно женщина круглолицая, в платок укутанная.

Ягара обернулась на нее, узнала мать Ивана − Марфу и только кивнула. Что тут говорить, когда, и правда, жив.

Иван молча рядом ведро с водой студеною поставил, да отступил, знал, что если надо от него что − так Ягара сама скажет.

− И спасти его можно, царя нашего, настоящего царя? — тихо спрашивала Марфа, неспешно приближаясь.

Ягара кивала, глядя на свежий хлеб в руках женщины.

Без хлеба ей никак колдовства не свершить.

− И ты, правда, спасешь его? Ты ж ведьма?

− И что? — спросила Ягара. — Думаете, ведьмы спасать не могут? Любить не могут? Жить счастливо не хотят? Думаете, кроме дара ничего во мне и нет? Ни души, ни сердца? Так, что ли!

Без злобы спросила, с горечью. Марфа не ответила, просто отломила большой кусок хлеба и протянула Ягаре.

− Прости меня, дочка, и спаси этого бедового. Без него нам житья не будет при Гадоне-то.

Ягара хлеб взяла, кивнула, а сама призадумалась, есть ли в ней что-то кроме силы? Есть ли у нее, у ведьмы, та самая душа да сила.

− Ягарушка, − вдруг все же подал голос Иван, впервые такое смятение в ней видя. — Помнишь, ты говорила, что за колдовство платить надо?

Он за руку ее взял и на душе у нее потеплело, а значит есть у нее она, та самая душа.

− Плата большая за жизнь его будет? Страшно платить тебе? — спросил Иван, готовый просить ту и не делать ничего, готовый идти сражаться с Чернобогом и Гадоном, пусть расколдовывают Добромира, но не руками Ягары зло отводить, которое не она, а они в царство пустили.

− Не страшно платить, − призналась Ягара. − Тебя терять страшно.

− Меня ты не потеряешь. Жена ты мне до конца дней моих, хоть какая − любой будешь!

Улыбнулась Ягара, прикрыла глаза, кивнула и жестом попросила Ваню отойти. На душе у нее спокойно стало.

«Зато проживу с ним жизнь и по нему потом тосковать не стану. На царство светлое посмотрю, если здоровье не потеряю, может даже ребеночка рожу. Никто ведь до меня не отрекался от силы, − думала Ягара, − а Добромиру жизнь нужна. Только Добромиру Чернобог по силам, судьба у него зло в царстве одолеть».

Положила она одну руку на краюшек ведра, задрожала в нем водица, стала изморосью покрываться. В другую руку она хлеб взяла и над самой грудью Добромира расположила.

− Выходи, любитель силы, для тебя угощение есть, − прошептала она едва слышно и магия ее из пальцев стала ярким светом в корку хлеба утекать, искристыми крошками на грудь Добромира падать. Свет охватил Ягару, побежал рябью к хлебу. Засияло угощение для темных сил, всполохнуло, вытягивая из Ягары весь свет.

Не сдержался черный змей, выпрыгнул из груди, прямо сквозь кожу, вцепился зубами в хлеб, а Ягара его − раз и с последней силой своей в ведро, в воду студеную, а та − хлоп и льдом обратилась. Осталась Ягара седая у тела Добромира сидеть. Не могла понять, живая она или мертвая, и тело отчего так тяжело. Только смотрела на руки свои молодые, бледные и плакать хотела безмерно, потому что не шевелился Добромир, не приходил в себя.

− Так не честно, − прошептала она и заплакала, как маленькая девочка заплакала, словно древней ведьмой не была. — Так не честно! Ты должен жить! Ты Огнею спасти должен! И царство! Слышишь!

Она схватила Добромира за рубаху и встряхнула, захрипел тот, закашлялся, глаза открыл, а Ягара совсем разрыдалась, но ее Иван тут же обнял, по голове как маленькую погладил, к себе прижимая.

− Дурень ты, Мир! Нашел, с кем обниматься, спасай тебя потом, − сказал он строго другу, жену поседевшую обнимая.

Добромир сглотнул, но ничего не сказал, помнил он, что Кащеятус велел Огнею связать, чтобы она поверила, будто ее, правда, Гадону отдают.

− Иначе не подпустит тебя Гадон к дворцу, − сказал Кащеятус, а Гадон все равно не подпустил и что теперь делать − не ясно.

Еще меньше ясно стало, когда Змеяр на пороге с Марьей появился и сказал страшное:

− Воевода Чернобога сказал, что нет больше Кащеятуса. Без него сражаться будем, иначе никак.

− Ну и как ты сражаться будешь? — возмущалась Марья, очередной кусок пирога спасителю подкладывая. — Ты же драконом обернуться не можешь, а если сможешь − толку-то, если Чернобог одним словом своим повязать тебя сможет.

− Так хоть как-то, но буду! Должен же кто-то с ним бороться.

− А я знаю, как печать снять, − сказала Ягара.

Она так и сидела у Ивана на руках, слабая совсем, бледная, уже совсем не ведьма, но все такая же красивая, только коса у нее теперь белая, но уж это ни ее, ни Ивана точно не страшило.

− Печать ты и сам сломать можешь, если ритуал, как я велю, пройдешь, а вот слово… Если присягнешь магу сильному, то не сломит твою волю Чернобог, пока маг этот жив.

− И где я тебе мага возьму? — возмутился Змеяр, в один присест пирог уминая. — Если Кащеятуса нет, хотя, ой не верю я, что плут этот мертв, ну не мог же он смерть свою в игле с собой взять. Дурак он, что ли?

− Он не мог, а вот Снейжара могла, − вздохнула Ягара. — Она такая, но маг есть, вот прям перед тобой сидит.

Поднял Змеяр глаза, посмотрел на Добромира, хмурого и кругом виноватого, и фыркнул.

− Та! Этому дураку я сначала по башке дам, а потом могу и присягнуть, если пообещает, что царем станет и разрешит мне на Марье жениться и в царстве с ней жить!

− Я свое согласие не давала! — возмутилась Марья.

− А я не с тобой разговариваю, а с будущим царем, − огрызнулся Змеяр, не сводя глаз с Добромира. — Так что разрешишь?

− Если она согласится, только рад буду, − честно ответил Добромир.

Он Егорку с новостями ждал и ни о чем, кроме Огнеи, думать не мог.

− Ну все, по рукам! Давай, Ягара, че делать, чтобы печать ломать эту?

Он сам себя по груди постучал, словно это болью во всем теле не отзывалось.

В этот миг дверь избы распахнулась и вбежал Егорка, без шапки, растрепанный, снегом припорошенный.

− Огнея ваша царскую спальню подпалила, так что царь ее там в обгорелых покоях запер! Пока трогать ее не станут.

− Это она защищалась? — спросил Добромир, вскочив, помня, какие мерзости Гадон творить может.

− Нет, говорят, рыдала по тебе, рыдала, а слезы у нее горят, да так что ни Гадон, ни Чернобог к ней подойти не могут. Во дела, правда!?

Егорка радовался, а Добромир выдыхал и печалился. (3303c)

«Наверно, о том и думал Кащеятус, что слезы ее защитить могут, если они настоящими будут, а может и о чем другом. Как я теперь сам-то побеждать буду, если о силе ничего не знаю?» − спросил себя Добромир и вспомнил вдруг вопрос, с которого знакомство с темным колдуном началось.

− Кто ты? — спросил Кащеятус и пообещал, что ответ его изменится.

− Кто я? — спросил тихо Добромир и понял, что совсем не знает ответа.