Глава 8, в которой Огнея учится летать

Долго сидела Огнея за работой. Теперь она у нее ладилась. Нить ложилась ровно, быстро, только сил это отнимало много. Так много, что стоило ей оборвать нить, и она рухнула на стол, мгновенно засыпая.

Во сне ей было очень жарко. Тело все будто горело, но глаз она не могла открыть, пока не взмахнула крыльями. Они ее испугали, тогда она дернулась, отпрянула, попыталась оттолкнуться, но лишь крыльями взмахнула, отлетая от самой себя.

Мгновение она ничего не понимала, только смотрела сверху вниз на себя спящую прямо на столе.

− Ухуг? — удивленно сказала Снежа, косясь на призрачную птицу, которой теперь Огнея стала. — Гук!

И поняла Огнея птичий язык, даже поразилась.

«Ты куда? — спрашивала сова. — Тебе еще рано летать!»

«Так вот она сила!» − восторженно подумала Огнея и стала летать по избе. Как это делается, она даже не думала, точно знала, как крылом взмахнуть, как пролететь у самого окна, раскрывшись, словно пламя миру.

− Ура! Вот она сила! — радостно вскрикнула она, но из ее птичьего клюва, пусть и призрачного, вырвался клокочущий звон, от которого огонь в камине вспыхнул во всей красе.

− Угарх! — возмущалась Снежа, переступая с ноги на ногу на своей жердочке, не нравился ей пылающий огонь, боялась она его видимо.

«Нет, я не буду успокаиваться», − отвечала ей Огнея и плясала в птичьей форме над собственным спящим человеческим телом, пока вдруг не ощутила чужой взгляд.

Села она тогда на стол. От ее призрачного пламени тот не вспыхнул, а она даже не заметила этого, взглянула сквозь стену, сквозь рощу, сквозь бор. Видит сквозь лес дорога тянется темная, не вытоптанная, талым снегом обозначенная. Увидела коня волшебного, богатырского, что шагает по лесу с хозяином своим. И его увидела, да ослепило ее пламя, его окружающее.

Обернулся он, посмотрел в ответ. Не смогла Огнея ни лица его, ни глаз увидеть, а сердце все равно забилось часто от волнения.

«Неужто он», − подумала она, раскинула крылья, стала звать его призывно, искры по полу метая, а он постоял, подумал и путь свой продолжил.

Обиделась Огнея, отвернулась, а зрение свое не перестроила, так сквозь дали и видела, да так ясно, что сердце ее вновь чуть не остановилось.

По черному пути, вслед за добрым молодцем по лесу шагал паук огромный, почти с коня в рост. Мохнатое свое черное тельце он на огромных тонких ногах нес скорым шагом следом за путником, вороша старую полупрогнившую листву.

Перепугалась Огнея, поняла с первого взгляда, что это за паук такой, подхватила пояс и помчалась вперед, сквозь стену пролетела, не слушая возмущения совы. Может и рано ей было летать, да еще и вот так, может мала она еще, может глупа и наивна, но она точно знала, что не полетит − так и не встретит его, и не окрепнет, и не поймет ничего, никогда.

Летела она над лесом, мерцающим солнца бликом. Таяли снега на верхушках сосен, а вода, капая, до земли не долетала, льдинками падала в сугробы, но, как бы она ни мчалась, паук был проворней. Быстро бежал он по тропе, так быстро, что пришлось Огнее взвыть от горя.

Зазвенел голос ее птичий над лесом, вспыхнул огонь перед пауком. Обрадовалась Огнея, думала, победила, а паук потоптался, потоптался, да на дерево залез, а с него на другое, а там − на третье.

Жечь деревья Огнея почему-то не могла, зато радовалась, что паук замедлился.

«Не позволю», − думала Огнея, а сама кричала, звала свою пару, а тот не озирался, не смотрел на нее. Не понимала Огнея, что не слышит он ее. Увидел бы, коль обернулся, но Добромир точно решил никогда больше на этом пути не озираться, особенно, когда темный лес увидал.

Бросилась тогда Огнея сама на паука. Крыльями его била, клевала черное тело, проклятую силу разбрызгивая, а он поотбивался от нее лапками, а потом внезапно раздулся, как пузырь и пронзил ее иглами острыми.

Испугалась Огнея. Боли не почуяла, а таять начала.

Бросился паук тогда на Добромира прямо с ветки, едва не впился ему в шею, да успела Огнея пояс в него кинуть.

«Сгинь!» − велела она пауку, понимая, что не может птицей погибнуть, разве что в тело свое вернется.

Махнула крылом, искры вслед метая.

Не долетел паук, настиг его пояс да лапы смертоносные узлом связал. Проклятие, форму обретшее, сразу уменьшилось да в воротник жалкой крошкой упало, ни на что не способной.

Выдохнула Огнея, рванула вперед, как раз в совсем иной лес, да растаяла вдруг, материнский голос вспоминая:

− Никогда туда не ходи! Никогда, слышишь! Там страшный злой колдун живет! Он тебя погубит.

− Кто погубит? — простонала Огнея, голову поднимая да хватаясь за горячий лоб.

Снежа на нее водой с мокрого крыла брызнула, очнуться помогая, и давай ругаться:

− Угху! Угух-ку!

Застонала Огнея в ответ, не понимая, почему на столе у нее нитки; не помня, что делала она перед тем как уснуть, она просто забралась на печь и давай в одеяла да меха кутаться. Впервые ей было холодно, трясло ее всю да пальцы белели. Слишком много она огня своего внутреннего истратила, куда больше, чем юному птенцу вроде нее положено, только сама об этом уже не помнила. Ничего не помнила: ни про пару, ни про пояс, ни про птичий полет.

«Кажется, вот так люди и болеют, − подумала Огнея, засыпая. — Вот, значит точно я не птица, а так − девица с ведьминым даром и только».

***

Ягара посмотрела в окно, вспышку света в небе увидав, да головой покачала, но блюдце серебряное достала да на стол положила, нить для свадебного наряда на катушку мотая.

Как она и ожидала, замерцало блюдце. Пришлось ведьме встать да прикоснуться к нему, чтобы белу сову увидеть.

Она крыльями махала, ругалась, а Ягара только посмеивалась.

− Чего ты, говоришь, хочешь? Сбежать? Снова? Да? Что? Подлечить ее? Спрятать? Да куда же я ее от судьбы спрячу-то?

Сова от полноты чувств аж блюдо клюнула, а Ягара только рассмеялась.

− Нет, что хочешь думай, а не приду я и делать ничего не стану, и так не к вам отправила, а к Кащеятусу, пусть его уму-разуму поучит.

− Угар-ха! — возмущалась Снежа.

− Нет, Снейжара, не гад он и не был, просто ты не слышишь и не видишь, да дочери своей не даешь. Скоро он найдет ее, и она пробудится, а дальше ей решать: любить и быть человеком или отрекаться и стать лишь нахохленной недовольной птицей.

Снежа еще раз клюнула блюдо с другой стороны, полыхнуло оно у Ягары и черной сажей покрылось, но ведьма лишь посмеялась.

− Что случилось? — спросил у нее Иван, сбрасывая свежие дрова в угол.

Он как раз в дом вернулся и огонь успел увидеть. В делах жены он мало понимал, а все равно спрашивал, чтобы внимание ей уделить.

− Да так, − отмахивалась Ягара. — Просто кое-кто от судьбы своей отказался, а теперь никому жить не дает по велению души, но это пройдет, а ты чего так долго?

Она тулуп у него забрала да улыбнулась.

− Да опять увязалась за мной русалка. Скажи ты этой певчей дурехе, что муж я твой, нельзя меня околдовать! — ругался Иван.

− Ну что ты? Пусть поиграет девочка, она же так мне силу свою показать пытается, себя испытывает. Юная еще…

− Просто песни эти… срам один!

Погладила Ягара мужа по щеке, желваки недовольства разгоняя.

− Полно тебе. Знаешь же, что простые люди совсем не то в песнях ее слышат, а ей тоже ласки мужской хочется.

− А мне не хочется ее ласки. Твоей хочу, да вместо обеда.

− Вместо обеда — это всегда пожалуйста, − улыбаясь, ответила Ягара и сама мужа поцеловала, не понимая, как можно от любви отказаться.