Глава 42

Катя Мельникова

— Вы что, думаете, я хочу… соблазнить вас? — выпаливаю первое, что приходит в голову.

Дура. Натуральная дура! Ну как я могла такую глупость ляпнуть, не понимаю!

Алмазов тоже, судя по всему, не понимает, потому что начинает смеяться. Откидывается на спинку стула, смотрит на меня в упор и хохочет. Жизнерадостно так, с удовольствием, словно ничего смешнее в жизни не слышал. Сверкая белоснежными зубами и запрокидывая голову…

А я…

Я застываю и хочу провалиться сквозь землю от стыда и злости на саму себя. Еще хочу закрыть лицо руками и разреветься. Как в детстве, когда совершала какой-то мелкий проступок, а мама наказывала так, словно я учинила серьезное преступление. Или, когда меня просто так, для своего удовольствия оскорбляла и шпыняла тетя Сурат, а мама делала вид, что ничего не замечает. И папы рядом не было, потому что он был в одной из своих командировок…

Хочу, но вместо этого до хруста выпрямляю спину — Кавказ, он гордый. А я наполовину он и есть, гордый Кавказ. На вторую половину я сильная и стойкая Сибирь!

Спрашиваю, стараясь выглядеть совершенно спокойной:

— Я сказала что-то невероятно смешное, Родион Юрьевич?

— Нет. То есть, да. Катя, вы меня просто уморили своим предположением! — Алмазов наконец перестает смеяться. Хватает свою кружку с чаем и делает глоток. Видимо, чтобы снова не сорваться в хохот.

Конечно, я его понимаю: сидит тут моль бледная и строит дурацкие предположения о соблазнении прекрасного принца Родиона Алмазова. Нелепость высшей пробы. Глупость в квадрате. Курьез, о котором можно будет со смехом рассказать в компании друзей, таких же прекрасных принцев…

Понимаю, но все равно обидно. Реально, до слез обидно. Может потому, что, когда та же самая я, Катя Мельникова, сидела перед ним в кафе в красивом платье, с прической и макияжем, Алмазов смотрел на меня совсем по-другому.

В его взгляде был интерес, немного удовольствия и что-то еще, тоже хорошее. И, уж точно, не было ни грамма насмешки или презрительной жалости, как сейчас.

Да, все кругом твердят, что мужчина любит глазами. Я и сама это понимаю. Умом прекрасно все понимаю…

Но в душе так пакостно становится, когда такие вещи происходят именно с тобой. Когда красивая ты ему вполне интересна. Некрасивая, хотя это тоже ты, вызываешь смех и презрение.

Понятно же для чего ему нужна моя привлекательная версия, если он представления не имеет, что там у меня в душе и сердце. Или в голове… Просто подходящая для пользования вещь — в меру красивая, в меру умная и достаточно образованная. Вещь, соответствующая его мужским и социальным запросам. В конкретном случае, вещь, подходящая на роль фиктивной жены, которую будет не стыдно какое-то время показывать родне и друзьям.

В общем, Катерина с «Мамбы» годна к употреблению, в отличие от Кати из приемной. Хотя это один и тот же человек…

Противно, зато жизненно, куда уж тут деваться. Но остатки гордости у неподходящей версии меня еще есть. Поэтому я встаю и глядя в лицо Алмазову произношу:

— Если ВАС не устраивает мой образ жизни, не соответствующий ВАШИМ представлениям о детях прокуроров, прошу меня простить. Как говорится, не стремилась и не намерена в дальнейшем…

Ловлю недоумение в его взгляде и продолжаю. Потому что, мы с Кавказом и Сибирью себя не на помойке нашли!

— Если вы не против, мы с сыном останемся в вашем доме до утра — не хочется поднимать Мишу среди ночи. Утром уедем рано, чтобы не попасться вам на глаза и не доставить дополнительных неудобств своим несовершенством. Всего доброго, Родион Юрьевич.

Поворачиваюсь, и держа спину прямой как палка, иду из кухни. Главное сейчас не запнуться о что-нибудь, потому что стекла очков, почему-то резко становятся мутными…