Глава 53

Я впервые понимаю, что ни разу не упомянула о кулоне. И о том, как обстоятельства его утраты повлияли на мою жизнь. Беспокоилась о состоянии мамы, не хотела ее волновать, а потом это уже стало неважно, потому что я смирилась с потерей кулона и, честно говоря, уже толком и не вспоминала о нем.

Слишком много других событий навалилось, обрушилось на меня, как огромная волна, затопив другие проблемы. Я и пыталась вылечить маму, и доказать, что достойна места в академии, и боролась сама с собой, все больше увязая в Филисе.

Не помогло — увязла. Это сейчас могу себе признаться, когда понимаю, насколько разрушающим оказался поступок Адреаса. Я увязла. Потонула с макушкой, без шансов, не заметив, когда это произошло и как…

— Ярика! — более жестко окликает меня мама. — Я тебя спросила: где твой кулон?

Я выныриваю из своих мыслей, чувствуя, как мамины тонкие пальцы впиваются в мое плечо. Она смотрит на меня расширенными от ужаса и гнева глазами, и я понимаю, что не только меня сейчас оглушают чувства.

— Он… сломался, — отвечаю я.

— И ты так легко об этом говоришь? — голос мамы становится громче.

Нездоровый блеск в ее взгляде заставляет испугаться — не возвращается ли болезнь, которая, казалось, уже окончательно отступила. Но следующая фраза бьет словно наотмашь:

— Как ты можешь быть такой неблагодарной?

У меня перехватывает дыхание. О чем она?

— Мама?.. — я от шока не могу выдавить из себя ни одной связной фразы, чтобы ответить ей.

— Как можно так спокойно относиться к тому, что кулона больше нет? — мама тяжело дышит, едва сдерживая ярость.

— Это просто кулон, — сдавленно отвечаю я. — Да, мне жаль, но…

— Это не просто кулон, Ярика! — мама почти кричит, а мне кажется, словно меня ударили под дых.

— Да что в нем такого? Очередные тайны? — я не выдерживаю и тоже повышаю голос, делая шаг назад.

Мама замирает на миг, видимо, понимая, что ее реакция оказалась слишком подозрительно бурной, но остановиться она уже не может. Она впервые по-настоящему кричит на меня. И это в тот момент, когда мне очень нужна ее поддержка, безопасность и уверенность, что хотя бы здесь…

— То есть то, что это последняя память о твоем отце — этого мало? Ты ни во что не ставишь семью и не чувствуешь никакой благодарности за то, что нам пришлось сделать⁈

— А что сделать, мама? — слова вылетают быстрее, чем я успеваю их осознать. — Я последние пару недель пытаюсь понять, сколько в моей жизни было лжи! Скажи мне правду!

— Правду? Ярика! А ты сколько собиралась от меня это скрывать? — я уже чувствую, что там, где ее пальцы сжимаются на плече, останутся синяки, но мама продолжает злиться, а потом замолкает, как будто захлебывается своими чувствами, и уже тише произносит: — Где ты бываешь всю неделю?

На пару мгновений устанавливается тишина. Мы смотрим друг другу в глаза, а я словно ощущаю, как доверие, понимание между нами, все счастливые мгновения жизни — все осыпается острыми осколками, оставляющими кровоточащие раны в моей душе. Я как будто остаюсь на единственном целом узком мостике, по которому все еще могу куда-то выйти. И этот мостик — не моя семья.

— Мама, кто мы? — я все еще надеюсь на честность, хватаюсь за последнюю ниточку, которая может дать надежду.

— Мы люди, Ярика, — отвечает мама.

Грудь словно сковывает льдом.

— Лекарство ты знаешь где, — тихо, слишком спокойно говорю я. — Очень рада, что оно помогает. Я оставлю записку соседке, чтобы она купила тебе продукты.

Я отцепляю от плеча мамины пальцы, забираю Ири со стола, где он сидел, захватываю сумку и, не прощаясь, иду к двери.

— Стой, Ярика! — мама кидается, хватая меня за рукав. — Остановись.

Вырываю руку и быстро выскакиваю из комнаты, сбегаю по лестнице и, не разбирая дороги, несусь вперед. Только оказавшись на главной площади, я осознаю себя. Мне требуется еще несколько секунд, чтобы отдышаться и подумать, что теперь делать.

Беру экипаж до академии и там, порадовавшись, что Лисси нет, просто заваливаюсь спать. Но и это не приносит мне облегчения.

В тот момент, когда моя голова касается подушки, мир погружается в мутный туман. Я больше не в своей комнате в общежитии. Я стою в центре большого зала академии, но что-то не так.

Высокие сводчатые потолки уходят в бесконечную гнетущую тьму, а длинные скамьи, на которых обычно сидят студенты, заполнены темными фигурами. Их лиц я не могу разглядеть. Давящий холодный свет яркого луча откуда-то сверху придавливает меня к полу, заключая меня в круге. Не могу заставить себя сдвинуться с места.

Знакомый веселый смех разрывает тихий гул толпы. Илиас выходит из тени на свет. Он широко улыбается, но взгляд у него жестокий.

— Ты правда мне верила? — спрашивает он, и тени позади него смеются. — Все эти комплименты? Что я считал тебя «необыкновенно красивой»? Это жалко.

Внезапно среди массы теней свет выдергивает знакомое лицо. Мама. Ее глаза горят яростью. Она указывает дрожащим пальцем на мою грудь, туда, где раньше был кулон.

— Неблагодарная, — шипит она, и в ее голосе слышится яд. — После всего, чем я пожертвовала, после всего, чем пожертвовал он, ты все теряешь. Ты неудачница, Ярика.

С другой стороны к нам приближаются ректор Ферст и магистр Джонс. На их лицах, которые когда-то выражали поддержку и любопытство, теперь застыло суровое неодобрение.

— Мы ошибались на твой счет, — говорит ректор Ферст своим властным голосом. — Из тебя ничего не выйдет.

— Пустышка всегда останется пустышкой, — добавляет магистр Джонс с презрением.

Шепот из тени становится громче и превращается в отчетливый издевательский смех. Меня тошнит, в горле встает комок. Я хочу убежать, спрятаться, но застываю на месте. Затем следует последний, самый болезненный удар.

Из тени появляется Филис. Его платиновые волосы, кажется, светятся, но он не один. Джесс висит у него на руке с победной усмешкой на лице.

— Тебе понравилась наша маленькая игра в Хранилище? — спрашивает Адреас, лениво и жестоко растягивая слова.

Он наклоняется и снова, прямо как на площади, целует Джесс.

Их смех, разочарованное лицо моей матери, презрение Илиаса, пренебрежительные слова профессоров — все это кружится вокруг меня. Прожектор обжигает. Тени указывают на меня и насмехаются.

Я совсем одна. Они все меня ненавидят. Они все меня предали. Меня накрывает волна тошноты, я падаю, падаю в бесконечную темную пропасть, наполненную их смехом и моим собственным страхом.