Глава 59

Эриан Ферст

Мне открывает бледная, изможденная женщина. В чертах ее лица явно прослеживается схожесть с Ярикой, это заметно невооруженным глазом. Только вот усталости, безнадеги и страха в них гораздо больше. Еще до того, как я что-либо произношу, она набирает в грудь воздух, словно готовясь к самому ужасному.

— Госпожа Сирен? — начинаю я. — Я Эриан Ферст, ректор академии Лоренхейта.

Она бледнеет, покачивается, хватаясь за дверь.

— Что-то… что-то с Ярикой? — ее голос дрожит.

Я поддерживаю ее за локоть и стараюсь как можно скорее убедить:

— Она в безопасности. Но нам нужно поговорить, я думаю, вы и так это понимаете.

Она медленно кивает, тяжело дышит, но отходит на шаг, пропуская меня в их тесную, но чистую комнатку. Я прикрываю за собой дверь, попутно вешая на нее плетение тишины, и прохожу за мамой Ярики. Женщина опускается на кровать, сжимая в руках шаль.

— Значит, она теперь в академии? — с затаенной болью спрашивает она.

— Я знаю, что она не говорила вам, — отвечаю я, присаживаясь на немного кособокий табурет. — Она не хотела волновать вас. Но теперь откладывать уже некуда. И я думаю, вы сами понимаете, почему.

Пальцы мамы Ярики мертвой хваткой вцепляются в ткань шали, она нервно сглатывает.

— Многие знают?

Интересный, конечно, вопрос. Но, с другой стороны, тоже резонный.

— Произошел магический выброс, — говорю я прямо, наблюдая за ее реакцией. — Ярика сейчас в лазарете, но в целом все прошло хорошо. Мы постарались скрыть, что случилось на самом деле, но не все легко поверят, что это резонанс артефактов из горной руды.

Холливан-то точно не поверит. И в этом я вижу проблему.

Мама Ярики закрывает глаза, и по ее щеке катится слеза. Реакция не похожа на удивление. Она похожа на смирение.

— Этого просто не должно было никогда случиться, — шепчет она. — Если бы не сломался ее кулон.

— Расскажите мне, — прошу я мягко.

— Мы не отсюда, — ее голос срывается. — Мы из Северной Айкидонии. Вы… вы знаете, кто Ярика?

— Я догадываюсь, — отвечаю я.

— Я должна была ее защитить! — восклицает она, и плотина рушится. — Меня зовут Лантерра. Когда случился переворот… ее отец… мой муж…

Мама Ярики закрывает лицо руками и громко всхлипывает.

— Он был королем Северной Айкидонии, — спустя несколько мгновений произносит Лантерра. — Когда мы поняли, что нам всем не спастись, он попросил придворного артефактора создать для Ярики кулон, который навсегда бы скрыл то, что она наследная принцесса.

Король Айкидонии при перевороте до последнего удерживал замок, давая людям возможность уйти через горные хребты по секретным тоннелям, известным только королевской семье. Потом эти тоннели были взорваны, чтобы не было возможности преследования.

Жену короля и его ребенка никто не нашел, но сочли погибшими в пламени, которое охватило замок. Значит, они все же выжили.

— Кулон подавлял ее магию, — предполагаю я.

— Да, — кивает Лантерра, вытирая слезы. — Действие этого артефакта было связано… со мной. С моей жизненной силой. Пока дар почти не проявлялся, все было хорошо. Но чем старше Ярика становилась, тем больше требовалось сил для блокировки.

Я начинаю понимать пугающую картину.

— Поэтому вы болели, — говорю я. — Артефакт вытягивал из вас жизнь.

— Да, — шепчет она. — Я знала, что умираю. Все лекарства лишь откладывали неизбежное. Но Ярика почти встала на ноги, я могла за нее не беспокоиться.

— И когда бы вы умерли…

— Ее магия… она была бы заблокирована навсегда, — всхлипывает мать Ярики. — Так и было задумано, чтобы она стала обычной. Чтобы ее никогда не нашли те, кто сверг ее отца. Чтобы никто не узнал, что она Ярианна. Последняя наследница престола Айкидонии.

Какая ужасная жертва. Каково же это было, жить, зная, что день ото дня умираешь.

— Почему вы ей ничего не рассказывали? Она имела право знать правду.

Лантерра качает головой, облизывает губы, вытирает щеки:

— Она просто не должна была никогда узнать. А я не могла рассказать ничего, пока ее магия скрыта, ни ей, ни кому-либо еще — муж постарался обезопасить нас. Но раз я сейчас спокойно вам все рассказала, значит, и этой защиты у нас уже нет.

— У Ярики не ваша магия?

— Нет. Это наследственная магия королевского рода. Боги, — она закрывает глаза и запрокидывает голову. — Я должна была понять сразу, как только мне стало лучше. Я искала ответы среди записей, которые успел сделать артефактор, но ничего не находила. Как я не поняла раньше?

В голосе Лантерры столько боли и вины, что я не выдерживаю и беру ее за руку. Она вздрагивает, но не забирает руку. Наверное, и ей хочется чувствовать хоть какую-то поддержку — столько лет нести этот секрет и считать это целью своей жизни. И вдруг лишиться этого единственного света в темноте безнадежности.

— Вы не думали вернуться, найти тех, кто поддержит, вернуть власть?

— Вернуться? Зачем? Да даже если бы мы захотели… — она качает головой, — мы не можем ничего доказать. Артефакт для передачи власти… тот, что подтверждает ее право… его вывезли из страны и специально «потеряли». Без него те, кто захватил трон всего лишь узурпаторы без реальной власти.

Итак, в моей академии принцесса без защиты и с мишенью на спине.

— Госпожа Сирен, — я поднимаюсь. — Я не могу вернуть вам прошлое, не могу скрыть силу вашей дочери. Но я могу предложить вам защиту. И Ярике, точнее, Ярианне, конечно. Вопрос в том, согласитесь ли вы.

Она смотрит на меня. В ее глазах усталость и страх. Но в них также мелькает искорка… надежды? Я протягиваю ей руку. Женщина переводит взгляд на мою ладонь, затем на свои собственные. В ее глазах — мучительная борьба.

Ярика Сирен

Я не знаю, зачем я согласилась. Наверное, потому, что просто надоело лежать в лазарете. А может, потому, что это пригласил именно он. Адреас.

Ири я оставила в палате, а мы выскользнули прямо в коридор и под прикрытием плетения для отвода глаз вышли через почти незаметную дверь в дальнем конце прямо на запасную лестницу. А потом, поднявшись на самый чердак, пробрались через несколько зданий сюда.

На крышу одного из учебных корпусов. Отсюда, с высоты, академия кажется игрушечной, а просторы за пределами ее стен — бесконечными.

Небо становится все темнее, а фонари в парке больше походят на крохотных светлячков, парящих в воздухе. Окна жилых корпусов зажигаются одно за другим, больше всего — в общежитии боевиков и главном корпусе, как будто именно оттуда студенты меньше всего хотят возвращаться домой на выходные.

Прохладный ночной ветер треплет мои волосы, и я ежусь. Филис замечает это, подходит и накидывает мне на плечи пиджак, при этом не отстраняясь, наоборот, прижимая меня ближе к своей груди.

Я прикрываю глаза и расслабляюсь, позволяя согреться от жара его тела. Он кажется не просто теплым — горячим, как будто рядом с ним и пиджак не нужен.

После всего того, что между нами произошло: в тренировочном зале, в Хранилище, на площади, после этих четырех дней, которые он провел рядом, — я понятия не имею, как мне себя вести с Адреасом, что мне чувствовать. Что мне позволять себе чувствовать.

— Говорят, что если приглядеться, то отсюда можно увидеть горы Айкидонии, — говорит Адреас.

Я хмыкаю, сильнее запахивая на себе его пиджак. Не хочу сейчас ни о своем происхождении, ни о будущем. Для меня важнее то, что происходит сейчас, потому что именно сейчас моя жизнь похожа на сплошной беспорядок.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я, намереваясь разобраться хотя бы в том, что творится между нами.

Адреас напрягается, но не сразу понимает, о чем я.

— Что именно? Притащил тебя сюда? — спрашивает он. — Не все же сидеть в душной палате…

— Нет, — перебиваю я, вцепляясь в лацканы его пиджака пальцами так, что их сводит. — На площади. С Джесс.

Филис тяжело выдыхает, но молчит. Я слышу, как гулко бьется его сердце, как тяжело и глубоко он дышит.

— Я не должен был, — его голос глухой.

— Но ты сделал, — в груди до сих пор разливается тупая боль от того воспоминания. — Прямо у меня на глазах.

— Я поступил как идиот, — глухо отвечает он. — Снова. Ты… Илиас… Твоя искренняя улыбка, которой ты никогда не улыбаешься мне. Я не думал, что ты будешь там. Еще меньше ожидал, что ты окажешься с этим рыжим придурком, который слишком хорош в искусстве манипуляций. Да, я просто идиот.

Он не оправдывается. Просто констатирует факт. Но я чувствую, что это не вся правда. В этом ответе сквозит та самая недосказанность, которая стала нашей тенью.

— Ты… рассказывал ей? — я все-таки решаюсь спросить то, что все еще жжет меня изнутри. — Рассказывал Джесс о том, как поцеловал мне? О встречах в библиотеке… О том, что было… в Хранилище?

Филис резко разворачивает меня к себе лицом. В его глазах на мгновение вспыхивает холодное пламя.

— Ты о чем?

— Джесс все знала. Она сказала мне, что ты ей все рассказал, что вы истинные, и она всего лишь позволяет тебе… Развлечься?

— Развлечься? — медленно, но очень раздраженно произносит Адреас. — Когда у дракона появляется истинная, ему больше никакие не нужны развлечения. Она для него единственная, самая лучшая, неповторимая… Вся его забота, любовь и нежность принадлежит только ей. О каком «развлечься» может идти вообще речь? Еще доказательства нужны?

Не рассказывал. Это как будто распускает невероятно тугой узел, который душил меня все это время.

— И Джесс не…

Филис кладет ладонь мне на шею, касаясь большим пальцем моих губ. Он вглядывается в мои глаза, словно ищет в них что-то. Я задерживаю дыхание.

— С ней ничего нет.

— Давно?

— Уже какое-то время, — уходит он от прямого ответа.

Ветер треплет наши волосы, одну прядь бросает мне на щеку. Адреас убирает ее, его пальцы едва касаются моей кожи, а потом зарываются в волосы на затылке.

Тянет. Нас неумолимо тянет друг к другу, хотя мы оба знаем, что это невозможно.

— Ты сидел все четыре дня со мной, — говорю я.

Не спрашиваю «почему». Просто озвучиваю факт. Филис кивает и, похоже, решает найти какой-то более-менее правдоподобный повод для этого, как он обычно делает.

— Ярика… Ты… — он как будто ищет какие-то слова, которые хочет мне сказать, как будто даже находит их, но потом передумывает и хрипло шепчет: — Ты словно магнит для неприятностей.

— А ты всегда оказываешься рядом, чтобы меня из них вытащить, — отвечаю я в тон.

— И всегда буду…

Он смотрит на мои губы. Я знаю этот взгляд. Я помню это ощущение. Сердце пропускает удар, а потом несется вскачь.

Адреас медленно наклоняется. Я не дышу. Не отстраняюсь. Я жду.

Но он останавливается. Я вижу, как в его глазах бушует буря. Он борется сам с собой. Я не отстраняюсь, жду, хотя мозг кричит, что это безумие, что он снова сделает мне больно.

Его губы почти касаются моих. Горячее дыхание смешивается с моим прохладным.

— Можно? — шепчет он, и этот вопрос оглушает меня сильнее, чем крик.

У меня нет слов. Я просто закрываю глаза и чуть подаюсь вперед, давая безмолвный ответ.

Он едва касается моих губ, словно спрашивая еще раз. Я отвечаю таким же легким движением, и тогда он целует глубже, вкладывая в этот поцелуй всю ту невысказанную боль и невозможность, что разрывает нас изнутри.

Его рука сжимается на моей талии, сминая тяжелую ткань пиджака, притягивая меня вплотную, убирая последний зазор между нами. Я забываю, как дышать. Я забываю обо всем: о Джесс на площади, о матери, о лжи, о том, кто я. Есть только он.

Я запускаю пальцы в его волосы. Они мягкие, шелковистые. Он тихо рычит мне в губы, и поцелуй из нежного мгновенно становится отчаянным. В нем больше нет вопроса. В нем — утверждение. Собственническое, горячее.

И в тот самый миг, когда я готова раствориться в этом огне без остатка, он резко разрывает поцелуй.

Мы оба тяжело дышим и оба понимаем, что, кажется, чем ближе мы с Филисом становимся, тем выше вырастают стена между нами. И если вначале нам приходилось бороться с собой, то теперь — с той неизвестностью, которая нависла надо мной.

Адреас прижимает меня к своей груди и целует меня в макушку:

— Нам надо возвращаться, а то скоро вечерний обход, — говорит он с глубоко скрытой болью в голосе. — Будет… неловко, если они тебя не найдут.

У меня еще много вопросов, но, наверное, на один вечер достаточно?

Мы возвращаемся тем же путем, что и пришли, совершенно никем не замеченные. Филис уже собирается уйти, но уже почти у самого окна останавливается и, резко возвращается ко мне, чтобы поцеловать. Легко, почти невинно, но это кажется таким правильным и нужным именно сейчас.

После этого я, даже не дождавшись обхода, под тихое, доброе ворчание Ири засыпаю. Быстро, спокойно и без лишних снов.