Глава 71

Голова болит, а перед глазами плывут разноцветные круги. Тошнит. Но сил нет. Хриплый стон кажется раскатом грома, и я не сразу понимаю, что он вырвался из моего горла.

Обжигающая пульсация от затылка растекается по всему телу, вызывая мучительное желание вылезти из собственной шкуры, только бы не болело. Дышать. Медленный вдох и медленный выдох. Так хотя бы немного становится легче.

Пахнет сыростью, пылью, свежестью снега или льда и какими-то благовониями. От последних голова, кажется, болеть начинает еще больше.

Ири рядом нет, да и магии я своей не чувствую. А я начала к ней привыкать.

Сознание еще полностью не возвращается ко мне. Кажется немного, что я словно блуждаю в дремучем лесу, пытаясь выбраться из чащи, но что-то мешает мне. Я заставляю себя остановиться.

Что случилось? Где я? Что происходит?

Мысли текут медленно, как густой кисель. Я их пытаюсь направить, заставить помочь мне, но они слушаются плохо, будто кто-то специально мешает им.

Ранящие слова Филиса. Побег. Надежда. Страх за приоткрытой дверью. Письмо…

Отчаяние, которое накатило в тот момент, эхом отзывается до сих пор. Идеальная манипуляция. Искусный шантаж. Кто-то точно знал, что заставит меня пойти туда, куда сказали. Сделать так, как сказали. Чтобы кто-то получил тот результат, на который рассчитывает.

Только и я уже устала бездумно вестись на все манипуляции.

Да вечера еще оставалось время, и я собиралась сообщить обо всем ректору. Я была уверена, что он знает, как помочь. Он всегда знал.

Первой мыслью, конечно, было позвать Адреаса. Он тоже всегда знал, как помочь. А еще я хотела снова испытать то ощущение защиты и спокойствия, которые окутывали меня в нашу с ним первую и… единственную ночь. Я даже сжала в кулаке браслет. Черные жемчужины приятно холодили пальцы.

Но нет. Не теперь. Он сделал свой выбор, я — свой.

Я почти не тратила ничего со своей стипендии, поэтому у меня там скопилась просто нереальная для меня сумма. Как раз вовремя: должно хватить, чтобы передать короткое срочное сообщение Ферсту.

Мне про этих ребят рассказывали еще в то время, когда я разбирала на почте письма. Мол, вот, научились сами передавать супербыстрым способом сообщения. Да, без лицензии. Да, иногда для преступников. Но зато какие деньжищи! Не то что мы на почте.

Долго искать их не пришлось — они работали не в самом благополучном районе города. Всего лишь через площадь пройти и углубиться в жилой сектор. Мне даже спрашивать никого не пришлось, где искать. Да и парни сговорчивые оказались: достаточно было, что я согласилась на выставленную сумму.

А ведь я даже почти успела, а потом… темнота, словно я провалилась в глубокую пропасть.

Дошло ли до ректора сообщение?

Лес вокруг качается, усиливая тошноту. Наваливается мучительная тяжесть. В тишину врывается чей-то голос, бьющий по голове молотом.

И словно внезапный луч света среди подступающего, связывающего мрака — прикосновение. Прохладное. Нежное, наполненное любовью и заботой. Я точно знаю, чье оно.

— Мама…

С этим словом, срывающимся с потрескавшихся губ и царапающим горло, я наконец нахожу выход из леса, выныриваю из тягучего киселя мыслей.

— Яри, — ласковая рука мамы стирает с моего капельки испарины. — Прости меня…

Она плачет. Я еще не вижу, но точно знаю. По голосу узнаю, и в груди сжимается щемящий ком.

— Все… хорошо, — слова даются с трудом, будто я огромные камни переворачиваю.

Поднимаю налившуюся тяжестью руку, словно сделанную из свинца, и кладу ее поверх тонких пальцев мамы, различая ее всхлип в гулкой тишине.

Найти в себе силы разлепить веки оказывается еще сложнее, но я заставляю себя это сделать и тут же сталкиваюсь с полным страха и отчаяния взглядом мамы:

— Яри, — она склоняется и целует меня в лоб. — Моя Яри… Прости, я не уберегла тебя. Если бы только я тебе все сразу рассказала! Прости меня…

Душа рвется на клочки, когда я слышу мольбу и раскаяние в ее голосе. И понимаю, что произошло чуть раньше, чем над нами раздается голос Холливана:

— Как это мелодраматично, — говорит он. — Впрочем, как раз излишняя сентиментальность и привела тебя сюда. Лантерра.

В голосе — насмешка, превосходство, триумф, в конце концов. Он уверен, что все идет по его плану. Только вот… я все еще ничего не понимаю. Кто на самом деле этот благотворитель, учредитель гранта, человек, давший мне возможность познакомиться с настоящей собой.

Знающий имя моей матери. Имя из прошлого, связанного с властью и королевской жизнью, окропленного кровью невинных жертв и разрушенного до основания повстанцами.

— Твои усилия напрасны, Ван, — произносит мама, и в ее голосе появляются стальные нотки. — Книга никогда не даст тебе власть.

— Она даст власть не мне, — отвечает Холливан и указывает на меня, — а ей. Люди ждут возвращения истинного рода. За ней пойдут. А я… Я еще думаю, кем мне лучше быть? Любящим мужем, в котором наследница увидела потерянного отца, полюбила без памяти и вышла замуж. Или опекуном, который с радостью заботится о юной сиротке, направляя на путь истинный.

Меня передергивает от открывающихся перспектив. А последнее «сироте» вообще заставляет собрать все силы в кучу и сесть, пусть даже опираясь на руку.

— Ты ей ничего не сделаешь, — говорю я.

Взгляд Холливана обращается ко мне. Холодный, расчетливый. В нем ни намека на того сочувствующего мужчину, который приглашал меня в академию, потому что заметил мои «необычные таланты».

— А вот это, моя дорогая, будет зависеть от твоего поведения.

Смотрю на Холливана, и по спине ползет липкий, леденящий душу страх. Он больше не скрывается. Да ему и не нужно это: теперь, практически у цели, ему не нужно больше заманивать добычу в ловушку, достаточно запугать и надавить.

— Да уж, переговорщик из вас так себе, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я должна стать вашей марионеткой? Я должна выйти и заявить, что во мне течет королевская кровь, зная, что меня убьют еще до того, как я закончу предложение?

Холливан качает головой и прохаживается из стороны в сторону, постукивая тростью о каменный пол. Специально молчит, выдержиая паузу, заставляя сердце стучать втройне быстрее.

— Убьют? — с губ Холливана срывается смешок. — О нет, моя дорогая Ярианна. Тебя будут носить на руках. Тебе будут поклоняться.

Я подтягиваюсь выше, обхатывая маму руками. Мне очень хочется, чтобы в этом во всем она не была замешана вообще: она и так положила свою жизнь на то, чтобы спасти меня. Теперь это уже не ее война.

— Все так просто? Заявила, что я принцесса — и уже богиня? — язвительно спрашиваю я, осматриваясь и пытаясь понять, где мы, и что можно сделать, чтобы выбраться.

Холливан останавливается прямо перед нами, возвышаясь мрачной опасной фигурой.

— Ты думаешь, я сидел сложа руки все эти годы? Пока твоя мать играла в прятки, таская тебя по трущобам, я нашел тех, кто верит в магию истинного рода. Тех, кто верой и правдой служил твоему отцу и ждал возвращения наследницы, — явно наслаждаясь своим расчетом. — И они работали. День и ночь. Из года в год. Мы готовили почву. Северная Айкидония устала от узурпаторов. Людям нужна надежда. Им нужна… легенда.

Фанатичный огонь в его глазах пугает больше, чем любые перспективы: Холливан не отступит, он будет идти напролом до самого конца.

— И мы с тобой подарим им эту легенду. Истинная принцесса, чудом спасшаяся, вернувшаяся, чтобы освободить свой народ. Красиво, правда? — улыбка, которая не обещает ничего хорошего. — Все уже готово к твоему возвращению. Переворот уже совершен, Ярианна. Столица под нашим контролем. Народ ждет, когда на балкон дворца выйдет законная наследница.

Мама ахает и прикрывает ладонью рот.

— Ты безумец, Ван… Ты всегда им был. Я должна была догадаться, когда ты «случайно» встретил меня на улице. Встреча спустя столько лет… И то, что ты меня узнал… — она качает головой, виня себя во всей этой ситуации. — Я-то подумала, что тебе ректор про меня сказал. А ты…

— Ну что ты, Лантерра, — он качает головой и переступает с ноги н ногу, стукнув своей тростью. — Неужели тебе так жалко тех пареньков, что служили тебе охраной? Я надеялся на более радушную встречу. Мы были друзьями, помнишь?

— Ты… Ты притворялся другом…

Я слушаю и не верю ушам. Друг семьи? Старый знакомый, который втерся в доверие, чтобы нанести удар в спину?

— Ну почему сразу притворялся? — Холливан качает головой. — С вами было вполне удобно рядом. Сытно. А когда пришли повстанцы, я понял, что лучше бежать.

— Трус! — вырывается у меня. — Мужчины Айкидонии до конца защищали народ! А ты…

— А я… Я нашел тебя, вытащил из грязи, дал образование. А теперь ты будешь тем инструментом, который поможет защитить народ. Разве это не истинный патриотизм?

По-моему, это не патриотизм — это одержимость. И вовсе не светлыми идеями, а жаждой власти, стремлением к комфорту.

Холливан подходит к небольшой тумбе в углу с чем-то, накрытым бархатной тканью. Он тянет за уголок, и покрывало сползает. На столике стоит клетка с Ири. Я едва удерживаю себя от того, чтобы броситься к нему. Мой хамелеон спит… Только был бы здоров!

— Ты не представляешь, как сложно было найти тебя, Ярианна. Лантерра слишком хорошо тебя прятала. И вот, когда я уже почти отчаялся, простая подавальщица «вшух» — и меняет цвет волос богатенького придурка. Я сразу обратил внимание на необычного фамильяра, а потом на то, что у этой подавальщицы необычные волосы. Два плюс два было легко сложить, понимаешь?

Этот ненормальный догадался обо всем буквально за несколько мгновений, а я не знала об этом всю сознательную жизнь.

Ныряю вглубь себя, пытаясь поймать свои магические потоки. Тишина…

— Не пытайся, Ярианна, — обращается ко мне, как к глупенкой девочке, Холливан. — Я надежно заблокировал твою магию. Но она к тебе непременно вернется, когда ты добровольно согласишься принять то, что принадлежит тебе по праву.

Время. Мне надо тянуть время. У меня все еще тлеет безумная надежда, что сообщение успело улететь к ректору. Да и пропажу мамы точно скоро заметят. Нас будут искать.

Незаметно засовываю руку в карман в надежде нащупать браслет Филиса. Плевать сейчас уже на то, как он поступил. Он может по браслету найти меня. Может же?

Мог бы. Только браслета нет. Сердце словно ухает к пяткам, как будто еще одна ниточка надежды оборвалась.

Все равно буду тянуть время. Оглядываюсь, чтобы понять, где же мы: серое помещение, каменный пол, но камень тщательно отполированный, искусно выложенный — явно дорогая работа. Освещения почти нет, только пара факелов, но стены из отражающего мрамора, поэтому хорошо видно, что помещение пустое.

Как раз кроме тумбы, на которой клетка с Ири, и высокого постамента чуть поодаль, в полукруглом углублении в стене.

— Неужели не узнаешь, где мы? — спрашивает Холливан, прерывая мое изучение помещения. — Лантерра, может, ты расскажешь?

Мама с ненавистью смотрит на Холливана. Видно, что она узнает место, ей это очень не нравится, но произнести вслух — как будто признать поражение.

— Да, моя дорогая, это храм Восшествия, — отвечает за маму мужчина. — То место в самом сердце королевского дворца, где из поколения в поколение восходили на престол потомственные короли и королевы. А на пару этажей выше — тот самый балкон, с которого являли свое величие монархи.

По телу пробегают мурашки от осознания, что я в доме своего детства, я на своей родине. Только радости от этого я не испытываю.

Вот оно место, куда я дщолжна была попастоь по доброй воле, если бы играла по его правилам. Но я отказалась. Сначала от гранта, потом не повелась на намеки на балу…

— То, что грант придуман ради меня, и так понятно. Но неужели и ко всему остальному вы приложили свою руку?

Лицо Холливана раздраженно искривляется:

— Если бы. У тебя должен был быть другой наставник, но этот Ферст… У него на все свой взгляд, и спорить бесполезно — в академии за ним последнее слово.

— Другой наставник? Илиас? — меня пронзает внезапная догадка.

Холливан ухмыляется, и эта улыбка страшнее любого оскала.

— О, этот мальчишка оказался жадным и тщеславным. Идеальный инструмент. Ему нужны были деньги и возможность утереть нос Филису. Я просто дал ему направление. Он должен был расшатать твою эмоциональную стабильность. Влюбить, бросить, унизить… Эмоции — лучший катализатор для пробуждения родовой магии.

Меня мутит. Теперь уже не от удара по голове, а от омерзения. На что способен этот человек? Нет… Не человек. Это чудовище.

— Филис стал помехой, которую я пытался убрать со своего пути, но он… — Холливан недовольно цыкает. — Слишком умный, слишком сильный, слишком упрямый. Влюбился идиот. Пришлось импровизировать. Пришлось ускорить события. И вообще… Между прочим, — он указывает на меня пальцем, — все смерти на твоей совести. Дай-ка прикину… пять или шесть человек. Давай мы сделаем так, чтобы они не были напрасными?

Холливан берет со стола книгу и крутит ее в руках. «Предания Северной Айкидонии». Та самая, которую я нашла в библиотеке, на которой я приносила «клятву» на посвящении и которую у меня забрал ректор.

— Непросто было достать ее из Хранилища, — говорит Холливан, с благоговением проводя рукой по обложке. — Сначала пришлось экспериментировать с кубком, а потом проявлять чудеса ловкости, пока все праздновали Золотой Маскарад.

Холливан пересекает помещение, в котором мы находимся, и зажигает два факела около высокого каменного постамента. Потом кладет на него книгу и кинжал и направляется к нам. Мама сжимает мою руку, я пытаюсь прикрыть ее своим телом, но у Холливана сейчас явное преимущество.

Он ударяет тростью по полу, запуская в разные стороны разбегающиеся волны. Маму откидывает от меня и прижимает к стене. Я кидаюсь к ней, но Холливан оказывается там быстрее и прижимает к маминой шее лезвие клинка.

— Пришло время, Ваше Высочество, — произносит он, глядя на меня с торжествующей ухмылкой. — Книга ждет.

Я сжимаю кулаки до хруста костей, до ранок от ногтей.

— Нет.

Холливает делает едва уловимое движение, и я замечаю, как на шее мамы появляется капля крови.

— Ты положишь руку на книгу, дашь каплю крови и принесешь клятву.

— Никогда! — кричу я. — Я не стану твоей марионеткой!

— Станешь, — спокойно отвечает он и переводит взгляд на маму. — Или Лантерра умрет прямо здесь. Медленно. Болезненно. На твоих глазах.

— Не трогай ее!

— Тогда делай, что сказано! — рявкает Холливан, теряя терпение. — Руку на книгу! Живо!

Я смотрю на маму. Она едва ли дышит, в ее глазах застыло «нет», а по щекам текут слезы. Но я не могу рисковать ее жизнью. Просто не могу.

Словно сломанная кукла, на негнущихся ногах я медленно иду к книге и тянусь дрожащей рукой к кинжалу.