ГЛАВА 25

Необходимость решать за других изменила Эдора. Его способности всегда позволяли быть лидером, и судьба сложилась так, что лидером он и оказался. Правда, среди тех, кого добропорядочные люди считают отщепенцами. Но командир, капитан, адмирал — он нес за них всю меру ответственности. И стал понимать жизнь по-другому.

Он понял, что не имеет права на ошибку, научился действовать наверняка, чтобы не было лишних жертв. Его люди не должны погибнуть просто так, он должен защищать их. Он был готов пойти на вред лично для себя, чтобы защитить тех, кого ведет за собой. И теперь он знал, что это всегда в нем было. Просто не проявилось раньше.

Эдор и его пираты были успешны на море. Многие, обогатившись, уходили из рыцарей удачи, становились добропорядочными гражданами. Но были и те, кто хотел именно этого — риска, приключений, новых достижений. Сам же Эдор хотел вести за собой свою верную команду, снова и снова нестись под парусом к рискованным свершениям.

И хотел Аньис… По-прежнему хотел.

Вспоминая о ней, он старался не допускать лишних смертей даже со стороны противника. Почему? Да просто потому, что у Аньис были близкие, чьей жизнью она дорожила… Так и у всех этих моряков есть кто-то, кому будет больно потерять их, как было бы больно Аньис потерять кого-либо из родных.

Даже ее мужу, упоминание о котором заставляло Эдора кривиться от ненависти и боли, Эдор не желал смерти. Потому что это расстроит ее. И потому что, став капитаном, он наконец-то научился слушать разум вопреки чувствам. А разум говорил, что нужно быть благодарным наставнику, который научил его всему. И спас Аньис от смерти. И где-то в самых дальних уголках души Эдора эта благодарность жила.

* * *

Аньис было уже двадцать, и она все больше думала, что пора взять первого приемного ребенка. Вообще-то ей хотелось ребенка, своего собственного… Обычно она давила в себе эти чувства, уговаривала себя, что, однажды приняв собственную бездетность, должна отвечать за свое решение. И радоваться другому счастью, что дарил любимый муж.

Но ее женской душе хотелось стать матерью.

Хотелось, чтобы одна из ночей любви зародила в ней новую жизнь. Хотелось видеть, как растет живот, и с наслаждением ощущать, что в ней ребенок от любимого мужчины. Плод их союза, объединяющий их еще сильнее.

Но это было невозможно. И Аньис было горько видеть беременных женщин или матерей с маленькими детьми. Да и вообще… У Марши было уже трое детей, у Колобатти — тоже… Только она, Аньис, прекрасная великосветская дама, великолепный модельер… Но бездетная, лишенная этой стороны жизни. Хотелось горько усмехнуться, и становилось очень больно за себя.

Аньис не трогали редкие сплетни о ее бездетности. Она давно привыкла, что ее жизнь складывается не как у всех, перестала переживать о том, что думает общественность. Но она хотела ребенка для себя.

Ну что ж… значит приемный. Только хотелось бы, чтобы об этом никто не знал. Пусть для всех это будет их с Рональдом ребенок.

— Ты можешь уехать на несколько месяцев, а вернуться уже с ребенком, — сказал Рональд, выслушав ее. — Пусть думают, что я отправил беременную жену в мягкий оздоравливающий климат Тэйринских островов, — улыбнулся он. — А когда вернешься, все будут думать, что это наш родной ребенок. Либо, Аньис… — он внимательно посмотрел на нее и смягчил голос: — Можно по-другому… Понимаю, поначалу то, что я скажу, может шокировать. Но я готов пойти на это, чтобы ты могла пройти весь цикл полностью, как ты хочешь… Поэтому, Аньис, ты можешь зачать от другого мужчины, а я воспитаю ребенка как своего. Разумеется, ты не ляжешь в постель с первым встречным, — добавил он. — Выберешь мужчину сама, того, кто тебе приятен.

Аньис в ужасе уставилась на него. Сказанное им даже не вызвало боли, настолько ошарашивающим оно было. А сама мысль о том, чтобы принадлежать другому мужчине, рождала у нее смесь страха и отвращения.

— Значит, тебе все равно! — спустя полминуты ошеломленного молчания сказала она, когда смысл сказанного окончательно дошел до нее. И ударил в душу со всей очевидностью. — Ты со мной только ради меня, а самому тебе все равно! Ты радуешься, что я есть у тебя, наслаждаешься нашей жизнью… Но, Рональд… похоже, тебе все равно, если меня не будет рядом. Ты готов даже уложить меня в постель с другим мужчиной… Это невероятно! Ты…Ты просто бездушное чудовище! — вырвалось у нее в конце, из души брызнули слезы и замерли в горле, мешая дышать.

Он встал боком к ней.

— Я осознаю, что меня трудно понять, — сказал он, сложив руки на груди. — Но можно, по крайней мере, попытаться. Попробуй, а потом скажешь свое решение. — И добавил: — Мне не все равно, Аньис. Мне неприятно, что другой мужчина коснется тебя. Но когда-то я взял на себя ответственность, что сделаю все возможное, чтобы твоя жизнь была более-менее нормальной, и ты смогла реализовать свои человеческие желания. Поэтому я готов отодвинуть свои чувства, чтобы ты смогла пройти весь путь целиком. Подумай об этом, Аньис.

— Я бы хотела, чтобы ты держал меня и не отпускал, — с горькой честностью сказала Аньис. — Чтобы тебе было нестерпимо больно от мысли, что другой мужчина может коснуться меня. Чтобы ты боялся меня потерять не только, если я умру… А ты…

— Если я потеряю тебя, будет нечто, намного хуже боли, — спокойно ответил он. — Попробуй понять, Аньис. Может быть есть смысл серьезно подумать о том, что я говорю. Просто попробуй. Не получится — значит, нет.

* * *

Кай ин Ви строго-настрого запрещал архоа стоять в человеческой ипостаси возле трещин Андорре. Обычно они следили за адом сверху, облетая адские владения в драконьей ипостаси. Был лишь один дракон, позволявший себе стоять на краю трещины и вглядываться в языки пламени, скачущие, пляшущие внизу. Это был сам Кай ин Ви. Единственное в мире пламя, что может сравниться с драконьим. Такое же сильное, такое же бурное. Вражеское пламя, но такое похожее.

Сложив руки на груди, он смотрел в языки пламени и думал. Ему было горько. Новый сын не спешит родиться, еще один драконий дух не желает прийти в его род. Да и вообще… нужно помириться с Эдором. Эль говорит, тот стал пиратским адмиралом. Что ж, не так уж плохо. Мальчик научился командовать людьми, наверняка возмужал. Может быть, теперь они лучше поймут друг друга…

Да, нужно помириться с сыном. В конечном счете, он совсем не дал Эдору понимания. Лишь гнев и жесткость.

Но планам о примирении не дано было осуществиться.

В тот миг ад впервые проснулся по-настоящему, Кай как раз стоял на краю трещины. Огромный сноп пламени вырвался из нее. Драконья ипостась выдержала бы напор огня. Но не нежная человеческая.

И ад поглотил его.

* * *

После гибели Правителя архоа были растеряны. Род ин Ви правил ими много тысяч лет, а нового наследника не было, старый же по-прежнему находился в опале. Правда, драконы знали, что Эдор ин Ви сам покинул родину, а причины размолвки с отцом были известны не так хорошо, как хотелось бы. Кай не афишировал, что произошло между ним и сыном.

Может быть, сработал консерватизм и верность традициям, свойственные древним существам — ведь в Совете архоа было немало драконов, чей возраст насчитывал много сотен, а то и тысяч лет, а может быть, их убедила мать Эдора Игрит… Так или иначе, но было принято решение призвать Эдора обратно и сделать Правителем под патронажем старейшего из членов Совета Дирра ин Тей.

В пиратском городе начался переполох, когда Дирр, не скрываясь, приземлился на близлежащих скалах, и, приняв человеческий облик, потребовал отвести его к адмиралу Эдору. Никто не знает, о чем они говорили целых два часа, но Эдор согласился.

Чуть позже он предстал перед Советом своего народа, принял на себя обязательства Правителя и был признан всеми его членами.

Так Эдор ин Ви стал Правителем архоа. Руководство пиратами он поручил своему первому помощнику, лихому выходцу из Карлии, но нередко наведывался и отдавал ценные указания. По сути, Эдор стал Правителем двух народов — архоа и молодого морского государства, промышлявшего пиратством на море.

Новый государь был жестким, но разумным. Он принимал советы Дирра ин Тей и других опытных архоа, но руководил сам. Став правителем архоа, Эдор, разумеется, разорвал союз с Рональдом Эль. Но не отменил дежурства у адских просторов Андоррэ. Теперь Эдор понимал, что на плечах его народа лежит забота о благополучии всего мира.

А позволить, чтобы этот мир был сожжен, он не мог. Хотя бы потому, что в мире была Аньис. Чужая жена, но его единственная, любимая женщина.

* * *

Две ночи Аньис проплакала. Ушла в свою старую спальню, не попадалась Рональду на глаза и плакала. Теперь ей казалось, что он всегда был таким отрешенным, безразличным к ней… Но это были лишь чувства, и к концу второй ночи она начала думать. И пытаться понять.

Были ли у нее поводы упрекнуть его в невнимательности и безразличии к ней? Не было. Ни одного. Лишь иногда на него нападала та страшная отрешенность и жесткость, что порой пугала ее. Но это происходило так редко и почти не касалось ее. И грешно обвинять Хранителя Вселенной, что порой он так занят делами вселенской важности, что отрешается от своей жены. Когда то, будучи живым подарком, она и вовсе должна была стать игрушкой, отвлекающей его от бесконечных дел… А вместо этого он подарил ей свою любовь и целый мир.

И теперь… Да, он прав. Его сложно понять, но можно попытаться. Конечно же, ему не все равно. И наверняка, это решение далось ему не просто… Но он готов перетерпеть, пережить, что другой мужчина овладеет ею, чтобы у них мог быть рожденный, а не приемный ребенок. Готов пойти на это ради нее.

Аньис стало стыдно за свои слова. Не дожидаясь конца ночи, вытерев слезы, она накинула белый шелковистый халат, и, на всякий случай, отводя глаза охране, дежурившей в коридоре, прокралась в их общую спальню.

К ее удивлению, Рональд лежал в постели. Одетый, значит, не спит, лишь закрыл глаза, наверное, думает. Ведь спит он так редко, Аньис привыкла к этому. Она тихо легла рядом, и, подперев голову рукой, смотрела в любимое смуглое лицо с закрытыми глазами. Он и сейчас казался сильным, неуязвимым. Твердые, решительные черты лица. Но сколько боли стоит за этой неуязвимостью, подумалось ей… Столько столетий разъедающей душу боли. А она, вместо того, чтобы принять и быть ему отдохновением, капризничает…

— Я рад, что ты вернулась, — сказал он, открыв глаза и повернувшись к ней.

— Прости меня, — тихо сказала Аньис. — Я не уверена, что поняла. Но я попыталась. Пока я не готова, но я еще подумаю.

— Ты меня тоже прости, Аньис, — без улыбки сказал он. — Есть и другие способы… И если захочешь, ты можешь выбрать другое. Просто это много хуже энергетически. Во многих мирах медицина шагнула далеко вперед. Есть такая вещь, как искусственное зачатие. Генетически это будет ребенок другого мужчины, но тебе не придется спать с другим, сомневаться в моих чувствах… И…

— Я не очень понимаю, о чем ты говоришь, что это за магия, — улыбнулась Аньис. — Но я доверяю тебе. Я подумаю… Я всего лишь хочу быть с тобой и выносить ребенка, который станет твоим по сути.

— Я знаю и благодарен тебе, — улыбнулся он и прижал ее к себе. Чуть-чуть помолчал и вдруг добавил: — И, знаешь, Аньис, и мне тоже не чуждо человеческое… Я тоже хотел бы положить руку на твой живот, зная, что там растет наш ребенок… Я понимаю ценность таких вещей… Пусть даже мимолетных.

Аньис сильнее уткнулась лицом в его плечо.

— Спасибо, что готов пойти на многое ради этого, — прошептала она. Что-то внутри нее разжалось и захотелось полной откровенности. — Рональд… Знаешь, один мой друг — лорд Бэйри — ведет себя неоднозначно. Мне кажется, он неравнодушен ко мне…

Рука, гладившая ее голову на мгновение остановилась, но он тут же снова запустил пальцы в ее волосы.

— К тебе много, кто неравнодушен, Аньис, ты прекрасная женщина, — она ощутила, что он мягко улыбнулся. — Но, вероятно, лишь лорд Бэйри показывает это, и на что-то рассчитывает. Я не буду запрещать тебе общаться с ним — пока что. Но будь с ним осторожна… Мужчина, который желает тебя, редко может называться другом. Даже Эдор был тебе другом в большей степени. Хотя бы потому что он хотел дружить с тобой и постепенно заслужить твою любовь… Лорд Бэйри не самый плохой человек, но опасный мужчина. Будь осторожна, и если он попробует перейти границы, зови меня. И прошу тебя, не встречайся с ним, когда меня нет в этом мире.

— Ну, что ты волнуешься! — рассмеялась Аньис. — Ты же знаешь, я сама могу за себя постоять!

— Смотря с чем ты имеешь дело, — серьезно ответил он.

И на этот раз Аньис поняла все. Он тревожился, что другой мужчина может нанести ей вред больше, чем ревновал. Ему не нравится ее общение с Майром, но он не хочет расстраивать, мешая их дружбе. Хочет лишь защитить, если что. Что это, если не великодушие?

…И все же, несмотря ни на что, на краю души она ощущала, что все, что он делает, он делает больше для нее, чем для себя. Он может обойтись и без ребенка, и без нее… Да и пожалуй без всего на свете. И от этого в душе шевелился маленький, противный червячок.

* * *

Спустя пару дней Аньис поехала на верховую прогулку с Кассорой, Майром Бэйри и несколькими знатными альбенийцам обоих полов. С тех пор, как Аньис с Рональдом ввели традицию, что жены высокопоставленных альбенийцев могли появляться на приемах, все изменилось. Теперь в светском обществе вокруг Кассоры собирались не только женщины, но и особо прогрессивные молодые мужчины. По словам Кассоры, Король усмехался, щипал ее за бок и угрожал расправой, если она кинет взгляд на кого-либо из них, но никак не препятствовал. А еще, по примеру Кассоры и Аньис, многие знатные альбенийки освоили верховую езду.

Они ехали по лесу, и Аньис немного отстала от кавалькады. Ее взгляд привлек островок фиолетовых цветов изящной формы, и она остановилась, чтоб рассмотреть их. Ее ум, привыкший искать вдохновение для создания нарядов вокруг, заметил, что цветы могут стать прекрасным прототипом для ювелирных украшений к ее новой коллекции. Нужно сорвать один и отнести к ювелиру, попросить сделать брошь, похожую на этот цветок, подумалось ей.

Майр тоже отстал, спешился и подошел к ее телебести, чтобы помочь спешиться ей. Аньис в очередной раз смутилась, когда он придержал ее. Так же когда-то Рональд не хотел отпускать ее, помогая слезть с лошади… А в прикосновениях Майра всегда было открытое желание и наслаждение ее близостью.

— Благодарю, — улыбнулась она. — Я хотела сорвать цветок…

Майр наклонился, сорвал один из цветков у основания стебля и преподнес ей. И в момент, когда передавал его, неожиданно взял ее за руку.

— Майр, ты опять позволяешь себе вольности, — покраснев, сказала Аньис.

— Да, — широко улыбнулся Майр и вдруг посерьезнел, так и не отпуская ее пальцы из своей ладони. Вырвать руку было бы грубо, подумалось Аньис. А что делать она не знала, еще никто не позволял себе подобного с женой господина Эль. Широкая ладонь мягко смяла ее кисть, оглаживая, и Аньис все же потянула руку на себя. Он отпустил, вздохнув.

— Я всего лишь хочу поговорить с тобой наедине, — серьезно сказал он. В синих глазах была мольба, хоть выражение лица было хищным.

— Слушаю тебя, Майр, — растерянно ответила Аньис.

— Скажи мне, Аньис… Ты счастлива со своим мужем? — спросил он.

— Вполне, Майр, — холодно ответила Аньис. — Не думаю, что тебя касается моя семейная жизнь.

— А мне кажется, не совсем счастлива, — как будто не заметив последнюю фразу, ответил Майр и сделал полшага в ее сторону. Задумчиво посмотрел вбок, словно собирался рассуждать. — Я видел вас вместе… Он, несомненно, любит тебя. Но тебе чего-то не хватает. Может быть, он слишком занят государственными делами, может быть, слишком много думает о недостижимом для тебя… Знаешь, я видел много таких женщин, — усмехнулся он, а Аньис вспомнились слова Рональда о лорде Бэйри, и одновременно охватило возмущение. По какому праву Майр лезет в ее личную жизнь? В их с Рональдом жизнь? Что он вообще может понимать!

— Мне кажется, ты опять забываешься, Майр! — сказала она и сделала шаг назад, чтобы отдалиться от него. «Если подойдет слишком близко, ударю магией», — подумала она. Но все же его слова что-то цепляли в душе, вместе с возмущением родилась досада.

— Я всегда забываюсь, ты же знаешь, — с усмешкой ответил Майр. — Тебе это даже нравится… У этих женщин, — продолжил он, — есть все. Но чего-то неуловимо не хватает. И эта неуловимая деталь делает их несчастными… Ты одна из них, Аньис, — проникновенно закончил он и снова шагнул к ней. Аньис отошла еще на полшага назад.

— Я полностью счастлива с Рональдом, — твердо сказала она. — Тебе не стоит беспокоиться…

Казалось, Майр не замечал ее слов. Лишь сделал еще шаг, заставляя ее шагнуть дальше. Рука Аньис приготовилась пустить самый легкий и безобидный из известных ей магических шаров. Все же до последнего времени Майр был ей другом… А в голове встала картина, как она шла к Эдору, и он был вынужден применить магию, чтобы остановить ее… А может быть, сейчас нужно позвать Рональда? Может быть, она уже потеряла контроль над ситуацией?

Глаза Майра стали маслеными от вожделения. А в лице появилось нечто еще более хищное, чем обычно.

— Я считаю, ты заслуживаешь лучшего, — сказал он, — союза с мужчиной, который дышит тобой, мечтает о тебе… Как я — с того момента, как тебя увидел…

В мгновение ока он оказался рядом с ней и, прежде чем Аньис успела применить магию, обвил рукой за талию. Порывисто притянул к себе и поцеловал. Языком раздвинул ее губы, проник глубоко, почти грубо… С какой-то нечеловеческой страстью. Аньис уперлась ему в грудь руками, пытаясь оттолкнуть, но тело предательски прильнуло к нему еще ближе, а его руки стиснули ее сильнее.

Рональд был прекрасным любовником, и Аньис знала несравненное чувственное счастье. С ним она стала раскрепощенной женщиной, осознающей свои желания. Но в поцелуе Майра, пусть грубоватом, пусть не столь искусном и чувственном (хоть он тоже, несомненно, знал в этом толк) было нечто, заставляющее отдаться такому ошеломительному желанию. Как будто они были последними людьми в мире, мужчина и женщина… Тело и часть души отдавались и желали этого больше и больше.

Но большую часть души скрутило от отвращения. Это было неправильно, не так. В этом не было… чего-то, что сопровождало их жизнь с Рональдом.

Все, что между ними происходило, было правильно. У них была любовь и глубина. И какая-то чистота, что ли… А поцелуй Майра… хорош, но в нем не было главного. А еще противнее оказалась собственная реакция на него. На его наглый, по сути насильственный поцелуй.

Остатком воли, прежде чем полностью отдаться его разбушевавшимся языку и губам, Аньис пропустила магию через руки, и искрящийся ток ударил в Майра. Одновременно ее освободившаяся сила заставила его разжать руки и отнесла в сторону. И он замер, ловя ртом воздух.

— Больно, — с досадой сказал и провел рукой по лбу. — Не знал, что ты маг. Ни ты, ни Кассора никогда не говорили… Впрочем, так даже интересней…

— Ты сошел с ума! — сказала ему Аньис, давя в себе возмущение. — Больше не подходи ко мне! Иначе придется иметь дело уже с Рональдом!

— Я не боюсь твоего мужа! — парировал Майр. — И я не отступлю так просто, Аньис… Подумай… Я желаю лишь тебя, с тех пор как увидел. Даже если мне нужно сделать еще несколько кругов, я не отступлю. Подумай, Аньис… Я дам то, чего тебе не хватает! Я люблю тебя…

— Ты понятия не имеешь о любви, если позволяешь себе такое! — сказала Аньис, унимая громко бьющееся сердце. Взлетела на коня и направилась к выезду из рощи под внимательным взглядом Майра. В нем была усмешка и растерянность одновременно. А под ногами у него лежал смятый, растоптанный фиолетовый цветок.

— Мы едем домой, — бросила она охране, ждавшей у выезда. И помчалась по самым пустынным улицами. Растрепанные чувства на пределе бились в ней, разрозненные мысли вспыхивали, как молнии. Но эти ясные и яркие молнии рождали понимание. Все становилось на свои места.

Вот, значит, как бывает… Она подпустила Майра слишком близко, наслаждалась его игрой, позволила ему сужать круги и настигнуть ее, как охотник добычу. Ей было приятно, она получала то назойливое страстное внимание, которого ей не хватало с Рональдом. Поставила под сомнение свою честь и честь Рональда.

А Рональд… Он любит ее, всегда дает выбор, не делает ничего против ее воли, хоть может это как никто! Вот она любовь! А не это странное влечение, страсть, отвратительная тем, что в ней нет этой нежной и яркой составляющей. Она единственная, дорогая ему женщина, ради нее он готов даже пойти на унижение, позволить кому-то обладать ею…

С этими играми нужно заканчивать… Нужно преданно любить мужа, быть рядом, ценить то, что он дает. Она согласится на эту странную иномировую науку для зачатия и выносит ребенка, который станет плодом их любви… Потому что отдаться другому она не может.

Она влетела в свой дом. В его дом. В их дом. Ей нужно срочно увидеть его.

Она кинется ему на шею, расскажет все, пожалуется на Майра. Он знает, что делать с ним. Нужно было позвать его в самом начале, он пришел бы по мирам и исправил все… Нужно было просто доверять ему и делать, что он говорит…

…Она скажет ему, что согласна на ту науку. Что любит и понимает его. Что он — ее единственный мужчина. Расскажет все и попросит прощения за этот поцелуй с Майром. Наверняка он простит, он ведь самый великодушный, самый понимающий, самый лучший…

Можно было позвать его мысленно. Он всегда слышал, когда был в этом мире. Но ей хотелось увидеть его сразу. Найти, обрадовать, попасть в его объятия. И Аньис принялась искать его. Она знала, что сейчас Рональд должен быть дома, он никуда не собирался.

Но в кабинете его не было, в их покоях — тоже… Она спросила у Парма, но и тот не знал, где хозяин. Наверное, он у себя в мастерской, сообразила Аньис.

Что ж… В ту часть дворца Аньис не ходила, слишком сильно это место напоминало ей о драконьем пламени Эдора и невероятной пытке, что пришлось пережить. Но ей нужно увидеть мужа прямо сейчас… И она кинулась по коридорам в дальнее крыло, в котором чуть не сгорела.

Как когда-то, быстрым шагом, почти бежала… Щеки раскраснелись, сердце громко билось. Лестница… Потом тот коридор. На мгновение Аньис остановилась от ужаса. Ей показалось, еще шаг — и она увидит Эдора. Его бездушное, решительное лицо, когда он шел на нее…. Тоже вожделел ее. Один Рональд любит.

Она выдохнула и заставила себя пойти дальше. Нельзя бояться этого места до бесконечности.

Ну вот и заветная дверь в конце пути… Аньис остановилась отдышаться. Любимый должен быть за этой дверью. На мгновение она задумалась. Они уважали друг друга. Он стучался, когда приходил в ее кабинет, где она работала над эскизами. И она всегда поступала так же. А сейчас она хочет ворваться…

Аньис постучала. Но никто не ответил. Дернула за ручку — то ли его нет, то ли заперто изнутри. Но где еще он может быть? Никуда не собирался… Может быть, увлекся и не слышит. В этот момент Аньис забыла, что у него слух лучше человеческого, и что он ощущает присутствие чужого разума… Она была уверена, что он там.

Направив руку в сторону засова, она открыла дверь магией. Вошла. Рональда здесь не было. И Аньис встретилась взглядом со светло-зелеными глазами.

Надо же, почти не больно, подумалось ей. Придвинула единственный стул, села. Как сильный удар — ноги подгибаются, а боли нет. Слишком ошарашивающе. Мир перевернулся. Или рухнул.

«Она» не была красавицей, но притягивала взгляд. Из тех, что красивы внутренней жизнью, кипящей внутри. Глаза зеленые, чуть раскосые, проницательные, умные и… добрые. Нельзя этого не признать. И смотрят, словно она живая, как будто она тут, в комнате. С пониманием, проникая сквозь лицо до затылка. И брови, летящие брови искательницы приключений, заводной и веселой…

Вот ты какая, подумалось Аньис, словно она всегда знала о существовании этой женщины и ее портрета.

Он вошел бесшумно. Она не услышала, но почувствовала это. Молча встал рядом. Обычно воздух рядом с ним был густым от его упругой силы. Но сейчас воздух стал другим — разреженным, легким. От ясности, что возникла в комнате. Ясности, когда нечто становится очевидным, и от него невозможно укрыться, остается только признать.

— Кто она? — отрешенно спросила Аньис. Явной боли по-прежнему не было. Только ясность.

— Женщина из моего народа, — спокойно ответил он. — Она давно погибла. Более тысячи лет назад.

— Ты любишь ее?

— Да.

— А меня? — Аньис наконец подняла глаза и посмотрела на него, чуть обернувшись назад. Сейчас он произнесет приговор. Но она была готова, ведь и так все ясно.

— И тебя.

— А всех тех женщин, что были после нее? У тебя ведь было их много…

— Да, я любил каждую из них.

— Как так? Я не понимаю, Рональд… — с горечью сказала она, вопросительно глядя ему в лицо.

— Любовь многолика, Аньис. Подумай, любить и помнить умершего человека — другое, чем живая любовь здесь и сейчас.

— А я думаю не так, — сглотнув застрявшие в горле слезы, сказала Аньис. — Я… и все эти женщины — лишь проходной момент в твоей жизни. А она есть всегда… Поэтому ее портрет и висит в самом сокровенном для тебя месте. Мы проходим, умираем, а она так и висит здесь… или где-то еще… Знаешь, — Аньис горько усмехнулась.

— Нет, Аньис, ты понимаешь неправильно, — ровно сказал он. — Бывает, любимый человек умирает. А тот, кто остался, встречает кого-то еще, и в его сердце рождается новая любовь. Но он продолжает любить и помнить умершего. Эти две любови не конкурируют друг с другом.

— Я понимаю это! — с вызовом сказала Аньис. — Но… Именно ее портрет висит здесь, ты помнишь именно ее! Не всех остальных, не каждую из нас… Именно ее. Скажи, — Аньис встала, обернулась к нему и изучающе посмотрела в лицо. Спокойный, как скала. А она волнуется, как волны. Может разойтись бурей, но волны разобьются о скалу. — Ты потому не приводил меня сюда — скрывал, что здесь она?

— Нет, Аньис, — серьезно ответил он. — Я ничего не скрывал. Если помнишь, именно здесь я ждал тебя, когда ты спешила ко мне после конной прогулки. Просто ты не дошла тогда из-за Эдора, а потом было как-то не до того…

— Да, все было бы по-другому… — грустно усмехнулась она. — Тогда я поняла бы, что просто у тебя когда-то была любимая. А скорее всего, просто не обратила бы внимания на портрет… Если бы я увидела его в самом начале. Но сейчас… Почему-то… он объясняет все. Теперь я понимаю, почему ты всегда готов отпустить меня, почему готов был положить под другого мужчину… Поэтому. Потому что я не единственная для тебя.

— Сегодня у тебя бурный день, Аньис, — вдруг мягко улыбнулся он. — В другое время ты не стала бы ревновать к портрету… Пойдем отсюда, — и подал ей руку.

— Нет, Рональд, — покачала она головой, не приняв руку. — Это я пойду. А ты оставайся здесь. С портретом.

Немного помолчала и добавила:

— Вот ты говорил, что отпустишь меня, если я захочу. И теперь я должна подумать об этом. Я ведь даже не могу осудить тебя… За любовь не судят. Ты не виноват, что любишь ее. Просто я не уверена, что хочу быть не единственной, — и подошла к выходу под его пронзительным взглядом, ощущая себя мгновенно повзрослевшей. Словно молодость закончилось, и ей остался горький опыт со спокойным понимание вещей.

— Стой, Аньс! — сказал он. От власти, прозвучавшей в его голосе, Аньис остановилась. — Послушай! Захочешь уйти от меня — уходи. Но не к подонку вроде Майра Бэйри. Подобного я не позволю.

— Я сама решу, что мне делать и с кем быть, если решу уйти от тебя! — в груди заклокотала ярость, вытесняя горькую отрешенность. Бессильная, но яркая. Как всегда спокойный, со своей непререкаемой властью! А ее мир рухнул, перевернулся от одного взгляда в зеленые глаза умершей женщины!

— Я все еще отвечаю за тебя, поэтому — нет. Этого выбора я тебе не дам. Ни один мужчина, что может навредить, рядом с тобой не будет.

— Отправляйся в ад, Рональд Эль! — впервые в жизни выругалась Аньис, воспитанная в строжайшем запрете произносить ругательства и проклятья. — Видеть тебя не хочу! — и выбежала, хлопнув дверью.