14

Заиграл звонок телефона, и я взяла себя в руки. Сделал глубокий вдох и ответила.

А там Курочкина!

– Мар-Мар, здорово! – басила подруга.

– Привет. Откуда номер? – спросила я, хотя знала ответ.

– Миша-байкер в город вернулся, не стал колесить со своими ездуками. Такой кипишь поднял, что ты умираешь и погибаешь. Сказал, что плохо выглядела, хоть в гроб ложи.

– Всё нормально, – вздохнула я.

– Вот теперь точно всё нормально. Маркова, пообещай, что выслушаешь и трубку не бросишь.

– Давай, – откинулась на подушке, глядя на потолок, который неплохо было побелить.

– Мишка Баккер нашёл дружка Оскара по имени Эдмунд…

– Эльдар, – поправила я.

– Не суть! – отмахнулась Кура. – Эльдар сказал, что твой Оскар, когда узнал, что ты богатых родителей дочь, решил тебя без денег не оставлять и каждую ночь участвовал в подпольных боях без правил.

– Да, ну! – ошарашенно выдохнула я. – Села, потом опять легла, но лежать не могла и сидеть тоже, поэтому принялась мерить комнату шагами.

– От тебя скрыл, потому что ты бои эти не любишь, и побаивался твоего праведного гнева.

– Врёт!

– Слушай дальше, – продолжила хрипеть Курочкина. – То, что ты своего мужа из-за такой фигни бросила, Миша не поверил. И тут, как на радость, позвонила мне Тополёва, которую ты в клубе отпинала и смылась. Шлюха наша хотела на тебя заяву накатать. Я ей сказала, что у тебя стопроцентное алиби, и я найду человек двадцать свидетелей. Миша спросил у этой дуры, за что пи*дюлей получила. Вот она и выдала, что Мстислав деньжат отвалил, чтобы она с Оскаром переспала. Но переспать не получилось, потому что он у тебя хрен непробиваемый и не шляется по ночным клубам, а совсем в других местах околачивается.

– Алла! – закричала я в трубку. – Тополёва такие подробности знает…

– Что у твоего Оскара член с белым пятном? – загоготала Алла. – Так эта байка всем известная. Они медосмотр вместе все проходили и душевая у них общая. А Тополёва переспала с Эдиком, он ей и трепанул обо всём и про бои подпольные и про пятнистость.

– Эльдар он, – горько усмехнулась я.

– Мы с Женей ездили к твоему мужику в больницу, – она с сожалением продолжила. – Он не знает, что делать и хреново выглядит. Марин, позвони ему. Мы с Женькой тебе всем обязаны. Когда нас все послали, у тебя на кухне спали почти неделю. Ты же нам и денег не жалела и во всём помогала. Маринка! Верен твой Отелло, а Тополёва однажды доиграется. Она же тебе семью разрушить хотела. И у неё почти получилось. В общем Миша свою проститутку к психиатру отвёз, смотри ещё извиняться будет. Позвони Оскару, Мар-Мар. Там слёзы, сопли и полный кабздец.

– Позвоню, – тихо ответила я, не успевая с лица слёзы вытирать. – Спасибо вам.

– Это тебе спасибо. Мы тебя любим, Маринка!

Она повесила трубку, а я, опустив руку с телефоном, продолжила рыдать. Смотрела в окно, за которым шумели на ветру кроны старых деревьев.

Подпольные бои. Вот почему у него полные карманы денег были. Дурачок! Не сказал мне… Правильно, я бы паниковать начала.

Вот же я глупая! Да хоть бы попыталась выяснить, как Мишка с Аллкой, так нет, срубила с плеч.

Какая же я дура! Как я могла Тополёвой поверить?

А всё дело в том, что Лиза редко врала. Она была прожжённая шалава, но при этом имела какое-то партийное начало, патриотическо-идеологическое воспитание. Она с подлецой могла выдать правду, но никогда не творила вот таких вещей, тем более за деньги.

Лизка – яркий пример, как нельзя воспитывать девочек. И моя история родительской нелюбви не самая страшная. Лишать девочку всякой свободы, жёстко наказывать уже в подростковом возрасте, опасно для её психического здоровья. Как только Лизе исполнилось восемнадцать лет, она сбежала из дома, толкнула свою целку на рынке проститутского труда и понеслась в весёлую жизнь с оголтелым остервенением. Накопила на отдельное жильё, обустроила себя со всех сторон, ещё и не бросила учёбу. Всегда была элитной.

А теперь видимо, проституция в мозг забралась и пала наша Лиза ниже некуда.

Из всей истории с Лизой Тополёвой жалко только Мишу Баккера, влюблённого в нашу шлюху до сих пор.

Ну и мы с Оскаром попали. Точнее попала я, а мой сладкий О́ка за компанию.

Мне так его жалко стало!

Лежит мой маленький в больничке и плачет, плачет…

Я разревелась ещё сильнее. Нужно было взять себя в руки, а у меня не получалось. Живот что-то затвердел, и я стала глубоко дышать.

– Не беспокойся, сейчас мама всё исправит, – погладила я свой живот.– Сейчас нашему папочке позвоним.

Я по памяти набрала номер телефона Оскара. Шмыгая носом слушала гудки, а когда до слуха долетел его бархатный голос с хрипотцой, ничего сказать не смогла. Рыдания опять разрывали грудь, и я не справилась с эмоциями.

– Любимая моя, – сказал Оскар, и голос его срывался. – Самая лучшая на земле! Прости меня, Светлячок, что не говорил правду, куда хожу. Вот во что вылилось. Не плачь, пожалуйста. Я тебе вообще всё расскажу, как я жил раньше, чтобы никогда, никто не мог влезть в нашу жизнь.

Всё стало ясно. Там у человека уже целая речь подготовлена. Только ждал, когда я объявлюсь.

Я всхлипывала и заикалась:

– П.. про… сти меня. Я… я… повери-и-ила…

– Всё хорошо успокойся. Ты сейчас у бабушки? Вернись ко мне, мне без тебя очень плохо, Маришка. Ты для меня так много сделала.

Да меня бы уже самой не было, если бы не ты Оскар! Да я так тебя люблю, что успокоиться не могу.

– Марина, – стучала в дверь бабушка. – У тебя там пирожные можно брать? Или это на продажу?

– Берите! – крикнула я.

– Иди с нами чай пить, – ответила бабушка. – Мы тут стол в гостиной накрываем!

Я прислушалась. В квартиру кто-то ещё пришёл. Разговаривала женщина, и смеялся ребёнок.

– Я приеду, – сказал в трубку и плакала. – Вро-о-оде с ма-а-амой помирилась.

– Позвони мне вечером в восемь, по видеосвязи. Сейчас у меня процедуры, – он помолчал и добавил. – У меня чуть крыша не съехала, когда я понял, что ты меня бросила.

– Это из-за измены, – заикаясь, прошептала я.

– Никогда! Слышишь? Я никогда не изменю тебе. Потому что ты для меня очень много значишь.

– Вот стою и верю тебе, – горько усмехнулась я. – Ты как?

– Теперь отлично. Всё будет хорошо, Светлячок. Мы больше такого не допустим, – так проникновенно сказал, с таким отчаянием с такой болью, что я чуть опять не разревелась. – Я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – на одном дыхании.

Это было очень тяжело и в то же время так радостно, что сил не хватало это спокойно пережить.

– Маришка, положи трубку, – умолял Оскар. – Мне действительно надо отвлечься.

Я тут же, как по приказу, отключила звонок.

Упал с души камень, и лёгкость окутала. Я открыла окно и стала наслаждаться свежим воздухом. Рвалась душа к нему. Сердце тянулось к Оскару. Я так сильно его любила! Тела его хотела, запах его вдохнуть, прижаться к нему с силой. И целовать его мягкие губы.

– Марина! – кричала мама, пытаясь пробиться в комнату. – Выходи уже. Покажись гостям.

Я улыбнулась.

Завтра.

Я уже завтра увижу любимого мужа. Своего верного, своего заботливого Оскара.

Пошатываясь, я вышла из комнаты и замерла в гостиной. Шло полным ходом воссоединение семейства. Мама с бабушкой и дедушкой что-то бурно обсуждали и накрывали на стол. Из серванта вытаскивали посуду, а это означало, что день особенный.

– Марина, а что ты не сказала, что замужем?! – возмутился дед. – Да ещё за таким героем!

– Вы не спрашивали, – усмехнулась я и уставилась на незваных гостей.

****

Даяра Ивановича Перепёлкина ни с кем не спутаешь. Я его фото не видела, но Оскар так ярко Даяра описал, что я ничуть не сомневалась, что это он. В Россию он приехал раньше Оскара, наверно, поэтому мой муж, оставшись без присмотра, вляпался в нехорошие дела.

Хотя, как жил Оскар до меня, я почти не знала. Но теперь грядёт время откровений. Я всё вытащу, пусть рассказывает, как бы больно мне не было. Но то, что Оскар опытный и восхитительный любовник – это однозначно. И то, что он просвещался насчёт моего первого нестандартного раза, могло означать, что и женщины у него были опытные, а не такие одинокие, как я.

И про дядюшку тоже нужно будет расспросить, потому что Даяр Иванович откровенно пугал.

Был он чёрен. И не было в его внешности ничего от азиатского или кавказского, скорее что-то намешано в кровях. И если бы он закричал: «Рамалэ» и улыбнулся золотой улыбкой, я бы не удивилась.

Выглядел этот мужчина настолько угрожающе, что даже улыбка не сдобрила первое впечатление о нём. Чёрные глаза просто скашивали от пронзительности. А та самая улыбка скорее походила на волчий оскал, что вообще пугало.

К недоброму, хищному лицу прилагалась мощная фигура. Это особенно было заметно в маленькой гостиной хрущёвки. Он не был высок, как Оскар и даже не догонял моего деда, но был широкоплечим и здоровым, что не могла скрыть чернильная рубаха с высоким воротом. Видно было, что мужчина следит за собой. Вроде в возрасте, а живота не видно.

Я бы в пол вросла и постаралась не привлекать к себе его внимание, но смоляные глаза были чётко направлены на меня. И если бы он приехал один, я, пожалуй, ушла б обратно в комнату и общаться отказалась. Но пока Даяр сверлил меня взглядом и скалился, как плотоядное животное, к нему подбежал мальчик лет пяти и попросился к папке на руки. Копия папина. Один в один, чернявый, кареглазый и смуглый.

И тут от Даяра меня отгородила молодая женщина. Миловидная, приятная на вид. Светленькая, что очень было нужно Даяру, потому что мрак, какой он жуткий.

– Привет! – радостно выкрикнула молодая женщина в сиреневом платье, подчёркивающем круглый животик. – Я Олеся, а это дядя Оскара, Даяр и наш сын Данил. Какая же ты красивая!

– Она художница, – Даяра пригласили к столу, и он с ребёнком на руках сел на диван. – Любит эстетику.

– Жалко, я ещё Оскара не видела, – расстроилась Олеся и, взяв меня за руку, усадила за стол. – Он отказался с нами встречаться. Даяр говорит, что тоже очень красивый парень.

– Слишком, – наморщился Даяр Иванович.

Гости видимо приехали со своей едой. Стол ломился от закуски. Дед уже доставал водку, бабуля тащила мои пирожные.

– Мариночка у нас кондитер! Так печёт, что пальчики оближите, – нахваливала меня бабуля.

И я вдруг поняла, как рада, что гости пришли. А у меня и мама, и бабушка с дедушкой рядом. Почувствовала себя, как в детстве. Вот моя семья, вот знакомый дом.

Улыбнулась и стала высматривать, что покушать.

– Да, – улыбалась мама, которая неспокойно отнеслась к Даяру, из-под рукавов его рубахи проглядывали наколки. Но неудобные вопросы Даяру в нашей семье задавать не стали. – Данил, попробуй пирожное.

У меня пирожные были разноцветными. Такие любят дети и беременные женщины. Олеся тут же взяла себе розовое буше, а её сын выбрал белое.

Он выбрал белое… У меня мальчик? Не логично?

– Папа нашей Марине собирается отписать кондитерскую с кафе, – закончила свою мысль мама. – Приехала радовать своего ребёнка и просить вернуться домой.

– Теперь и повод есть, – улыбнулась мне Олеся и достала из своей сумки файл со знакомым документом. – Мы выкупили для тебя квартиру у агентства недвижимости. – Она положила рядом со мной свидетельство о праве собственности на квартиру.

Я не знала, как реагировать. Всё на что была способна в этот момент, только нежно всем улыбнуться. Даже «спасибо» не сказала. Это было неожиданно. И кондитерская, и квартира, и Оскар, который мне не изменял и был верен.

Появилось чувство вины и беспомощности. Я хотела к Оскару, хотела укрыться от навалившихся чувств в его объятиях. Попросить, чтобы пожалел, погладил и утешил. Рука сама двинулась к телефону. Я тут же настрочила пяток сообщений. Ответ пришёл один и только через десять минут.

Про меня на время забыли. Стали знакомиться, мужчины выпивали, ребёнок с беременной Олесей приговорили мои пирожные.

И я ускользнула в свою комнату.

Там стоя у окна, смотрела на зелёные деревья, вдыхала приторный запах герани и думала о своём. Удалила объявление, теперь мне не нужно будет печь булки по утрам и ходить с ними на остановку. Не нужно беспокоиться, как прожить.

«Как же я соскучилась по тебе», – отправила я сообщение и опять слёзы на глазах.

За спиной скрипнула дверь, в комнату вошёл Даяр Иванович.

Если не знать, что это неродной дядька Оскара, который заботился о нём, то я бы ни за что не согласилась остаться с этим человеком наедине. Чувство опасности, что заполняло маленькую комнату, вынуждало инстинкт самосохранения метаться внутри. И я не выдержав, подошла вплотную к окну, чтобы дышать прохладным воздухом.

– Я был у Оскара, – мрачно и тихо начал говорить Даяр. – Со мной он отказался общаться. Наотрез.

– Он такой, – я не хотела, что бы Даяр Иванович злился на Оскара. Но и принимать сторону незнакомого мужчины тоже была не обязана.

– Врач сказал, что операция прошла успешно, но чтобы в этом году встать на ноги, нужно уезжать.

– Куда? – нахмурилась я.

Даяр прислонился спиной к двери и сунул руки в карманы брюк, внимательно меня рассматривал. Под таким железобетонным взглядом, казалось, кости сломаются. И стояла я перед ним, как голая.

Вот что за человек такой?!

– Вам надо уехать на два месяца. Морской берег, хороший санаторий с отличными врачами. Я уже договорился, – он опустил глаза, и мне стало легче. – Он может остаться в коляске до Нового года, если будет нос задирать.

В инвалидной коляске?

Оскар! Мой бедненький!

Как же ты там без своего Светлячка справляешься? Что же мы с тобой наделали?

– Он не примет от меня деньги, – Даяр достал из кармана рубахи платиновую карточку. Прошёл к столу и положил её рядом с красивым пакетиком, в который я собирала детское приданное. Глаза его скользнули по лялечным картинкам на пакете, и он улыбнулся. – Не надо больше продавать квартиру или папину кондитерскую. Здесь деньги, которые оставил мне Дже́рмо, его отец. Я вложил их в акции достаточно прибыльного предприятия, и теперь у вашей маленькой семьи будет маленький доход. – Он покосился на меня, и опять стало неуютно. – Уговори его поехать, уговори его взять деньги.

Последнее он сказал строго: с таким рыком и холодом, что я побоялась, он меня в окно выкинет, если я откажусь.

– Это плохие деньги, – в данный момент я не имела права бояться. Сейчас я не за себя одну говорила, а за нас с Оскаром.

– Деньги не могут быть хорошими или плохими, – он стал медленно приближаться ко мне. Всего несколько шагов, а я успела вытянуться по струнке. Как бы самой в окно не выскользнуть с таким родственничком. – Не зря Вера молилась за Оскара, хорошая девушка ему в жёны досталась.

– Вера – это мама? – пискнула я, когда Даяр подошёл почти впритык.

– Да, она была верующая, – он нарочито заглядывал мне в глаза. И я решилась тоже посмотреть в эту чернильную глубину. – Оскар в крещении – Иоанн.

Странные глаза. Вроде тёплые и даже горячие, но пугающие своей бездонной глубиной. Никогда не поймёшь, что он за человек.

– Иоанн, – эхом повторила я и положила ладони на свой живот.

Мужчина сверху моих рук положил свою горячую руку. И у меня застучали зубы.

– Пусть эти деньги, если не сыну, то внуку моего лучшего друга достанутся, – Он болезненно хмурился, глядя на наши руки. – Уговори его, девочка. Тебя Оскар послушает. Только тебя и будет слушать всю жизнь. Пользуйся.

– Ладно, – тонко согласилась я.

– Вот и отлично, – он резко отвернулся и вышел из комнаты, оставив меня в размышлениях над платиновой карточкой.